Страницы: 1 2

МЕТАФИЗИКА ВЕЧНОГО ВОЗВРАЩЕНИЯ

Содержание Новое как метафизическая проблема Абсолютная истина Миф о вечном возвращении Вечное возвращение в потустороннем

НОВОЕ КАК МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Что бы произошло, если бы мы вдруг начали считать, что новое возможно? Возникновение в нашем разуме новой мысли, например?

Но разве мы считаем, что новое невозможно?

Естественно, мы считаем именно так. Если только новым называть действительно новое. Обычно же, говоря о новом, мы редко имеем в виду новое в полном смысле слова, подразумевая под "новым" то, что даже при не очень внимательном рассмотрении оказывается довольно старым, о чем можно говорить как о новом только в весьма ограниченном и условном смысле.

Что мы обычно называем новым?

Одно из двух - полученное впервые или открывшееся.

Полученное впервые - это результат размышлений или действий, наших или чьих-то еще - природы, например. В некотором смысле результат всегда нов: только что построенный дом действительно существует впервые - раньше он никогда и нигде не существовал. Но новый дом похож на другие дома, и даже значительно отличаясь от прочих, он соответствует понятию "дом". Поэтому, хотя дом и начал существовать впервые, вряд ли можно назвать его новым в полном смысле слова. Дом просто перешел из существующего в потенции в существующее актуально. В актуальности дом нов, в потенции же давным-давно известен.

Если нечто существует в нашей фантазии в полном и законченном виде, а затем один к одному воплощается в реальность, это, отметим, далеко не всегда адекватно называемому нами существующим в потенции и существующим актуально. Такое понимание - простой переход с одного плана существования на другой - было бы слишком частным. Существующее в потенции означает, что одними только рациональными размышлениями или действиями можно превратить нечто ранее нам неизвестное во вполне осязаемый образ, концепцию или вещь. Неизвестное, которое мы таким образом можем превратить в известное, мы называем существующим в потенции, а неизвестное, уже превращенное в известное, - существующим актуально. При этом совершенно не важно, где именно находится существующее актуально - в окружающем мире, в нашем разуме, фантазии или где-либо еще - главное, что мы в состоянии его воспринимать.

Если наши размышления или действия чисто рациональны, то есть если мы не апеллируем к "озарению" (не останавливаем время от времени свои рассуждения или действия в ожидании, что в данный момент неизвестный нам смысл вещей откроется сам собой или что само по себе станет ясно, что и как дальше делать), то эти наши размышления или действия есть чистое комбинирование. При комбинировании известно, из чего, и известно, как. Если до нас никто и никогда не произносил вслух числа 16 732 946, а мы вдруг взяли и произнесли, это значит, что число 16 732 946 отныне существует актуально.

Но можно ли утверждать, что это число - нечто действительно новое?

Для нас как бы не ново ни одно число, встречались мы с ним или нет, поскольку мы знаем, как и из чего его получить: сложение и единица вполне определяют пространство всех чисел. Потенциально нам известно любое число.

Комбинирование не выводит из пространства, заданного из и как, и суть его не в рождении нового, а в превращении потенциально известного в известное актуально. Из комбинирования ничего подлинно нового не возникает, и если мы иногда называем результат комбинирования новым, то лишь в таком же ограниченном и условном смысле, в каком называем новым только что построенный дом.

Также мы называем новым открывшееся - то, что было нам неизвестно, но потом вдруг стало известно в результате прямого столкновения или "озарения", например. Мы можем увидеть новый, ни на что не похожий пейзаж или можем "внезапно понять" нечто, никак не вытекающее из известных нам из и как. Новое ли это? Новое. В том ограниченном и условном смысле, что оно ново только для нас. В отношении такого нового мы всегда внутренне предполагаем, что оно и раньше существовало, только было нам неизвестно. И внезапно стало известно. Это очень важный момент - внутреннее предположение, что новое, с которым столкнулись, на самом деле существовало и раньше. Потому что, имея такое предположение, мы оказываемся инспирированными не идеей нового, а идеей познания. Мы имеем дело не с новым, а просто познаем нечто старое.

Поэтому открывшееся - то, что было нам неизвестно и потом вдруг стало известно и о чем мы предполагаем, что оно существовало и до нашего столкновения с ним, - мы не можем с чистой совестью назвать новым в полном смысле слова.

Полученное впервые и открывшееся, либо нечто, являющееся сплетением того и другого, в некотором (каждое в своем) ограниченном и условном смысле можно назвать новым. Но только в "некотором" - не в глубоком и не в полном. Однако именно это обычно мы и имеем в виду, произнося слово "новое". Такое новое возможно, более того, мы постоянно сталкиваемся с ним.

Но возвратимся к вопросу: можно ли назвать новым в полном смысле слова то, что уже было известно, хотя бы даже и потенциально, или то, что существовало и прежде?

Ни то, ни другое назвать новым в полном смысле слова нельзя.

Тогда что же такое новое?

Новое - это то, чего не было и что стало.

Это - то, чего не было вообще - ни в мире перемен, ни даже в Вечности - и что возникло прямо сейчас, на наших глазах.

Новое - то, что просто не существовало. Нигде и никогда. Ни актуально, ни потенциально. Не только, иначе, не существовало самого нового, но также и никакого "зерна", из которого оно могло бы произрасти. Новое - не следствие старого, за ним не стоит уходящая в прошлое цепь причин. Новое - это новое: оно не вытекает ни из чего.

Новое - это то, что возникло впервые, что неожиданно и необъяснимо для всех.

Однако всякий сразу и безапелляционно скажет, что такое новое невозможно. Потому что всё рождающееся имеет на то свои причины - всё является следствием чего-то. Потому что "само", по принципу "не было и стало", ничего не возникает, всё либо откуда-то приходит - откуда-то, где оно уже существовало, - либо создается "кем-то" (или "чем-то"), в ком (или чем) оно уже было в потенции. Новое невозможно. Так мы считаем.

На чем основана такая уверенность?

При внимательном рассмотрении оказывается, что ни на чем. Есть только предубеждения и скрытое инстинктивное желание, чтобы было именно так.

Если новое невозможно, как быть с тем, что существует Вселенная? Ведь Вселенная, если она возникла, - это новое (точнее, когда-то была новым). Поэтому, если мы утверждаем, что новое невозможно, и затем говорим, что Вселенная возникла, мы противоречим сами себе.

Здесь перед нами две альтернативы.

Первая - признать, что Вселенная создана Творцом, который "заранее", до "момента Творения", не знал и не мог узнать о ней абсолютно ничего. "Не знал" потому, что иначе Вселенная не возникла впервые, а уже была (была как потенция "внутри" Творца). И "не мог узнать" потому, что в противном случае Вселенная тоже уже где-то была - где-то "вне" Творца.

Такое признание, по существу, тождественное признанию нового возможным, выводит из противоречия, в котором мы оказались.

Однако как мы можем признать, что возможно создать то, к чему не ведет ни чувство, ни разум, ни интуиция - к чему вообще ничего не ведет? То, о чем не существует никакой идеи, - то, чего просто нет?

Конечно же, по причине немыслимости, мы не можем это признать.

Вторая альтернатива - сказать, что новое невозможно, и что Вселенная не возникла, а была всегда.

К сожалению, это тоже тупик. Если Вселенная была всегда, то к настоящему моменту она существует уже бесконечно долго. Другими словами, тогда до сегодняшнего "дня" прошло уже бесконечное число "дней". Но как может пройти бесконечное число дней? Бесконечность на то и бесконечность, что ее невозможно пройти.

В общем, со Вселенной нам ничего непонятно. И мы хорошо понимаем, что это не понятно. Мы понимаем, что как только касаемся метафизического, разумно уже ничего нельзя объяснить. Поэтому мы принимаем ту или иную концепцию возникновения и существования Вселенной, исходя не из разумных оснований, а из совершенно других.

Но ведь новое в полном смысле слова относится к сфере метафизического. Значит, нет и не может быть никаких разумных доводов, доказывающих, возможно новое или нет, значит, разумные доказательства того, что новое невозможно, - чистые предубеждения.

Это мы понимаем. Доводы разума не могут служить основанием для нашей уверенности в невозможности нового - с этим мы согласны. Но разве доводы разума - единственное, что может служить основанием? Почему бы не опереться на собственные восприятие и опыт, например? Точно так же, как мы опираемся на них, когда размышляем о Вселенной. Ведь мы не можем разумно объяснить, что такое Вселенная, не можем доказать ни того, как она возникла, ни того, существует ли она вообще. Однако, по крайней мере в том, что она существует, мы уверены вполне. И основанием для такой нашей уверенности являются восприятие и опыт. Мы видим нечто - значит, нечто есть. Даже если мы согласимся с какими-нибудь неопровержимыми доказательствами обратного, трудно будет убедить самих себя в том, что на самом деле того, что мы видим, нет. В этом случае восприятие и опыт более весомы, чем доводы разума, и наша уверенность в существовании Вселенной покоится именно на них.

А в случае с новым? Могут ли восприятие и опыт служить основанием для уверенности в невозможности нового? Ведь ни мы, ни кто-либо другой никогда не видели нового. Некоторые, правда, заявляли, что сталкивались с ним, но выдаваемое ими за новое, мы всегда расценивали как следствие каких-то, пусть даже пока неизвестных, причин. Нового мы не видели. Нигде и никогда. Так говорят наши восприятие и опыт.

Но разве это означает, что оно невозможно?

Мало ли чего мы не видели, и что тем не менее есть. С другой стороны, может быть, мы просто не хотели видеть?

Предположим, нам указывают на что-то и говорят: "Это новое". Допустим, ничего подобного мы не видели нигде и никогда. Как мы поступаем? Признаем это новым? Вовсе нет. Мы начинаем интенсивно думать, стараясь объяснить самим себе, во-первых, что это такое - то, на что нам указывают, и, во-вторых, откуда оно взялось. Если удается выдумать более или менее убедительные объяснения, на этом дело заканчивается, и с этого момента мы знаем: это отнюдь не новое, а уже где-то существовавшее или возникшее как следствие определенных причин. Если же удовлетворительных объяснений придумать не удается, мы решаем, что причины возникновения, конечно же, где-то есть, только скрыты от нас. Одним словом, мы решаем, что это, конечно же, не новое, просто мы не знаем, чт'о оно такое и откуда взялось. И это незнание - не что иное, как элементарная ограниченность нашего кругозора. Таково наше резюме.

Заметим, что восприятие и опыт в этом случае не говорят нам абсолютно ничего - ни что это новое, ни что несомненно не новое. Восприятие и опыт молчат. Мы сами решаем, что не новое.

Решаем, опираясь на что? На доводы разума. Но ведь мы знаем, что в такой ситуации доводы разума ничего не доказывают? Выходит, мы склонны об этом забывать. Но почему? Потому, что не хотим признать новое возможным.

Основание нашей уверенности в том, что новое невозможно, не в доводах разума, не в восприятии и опыте, а единственно в нашем странном желании, чтобы было именно так. Мы просто втайне хотим, чтобы новое было невозможно. И это "хотение" - основание нашей уверенности.

"Но позвольте, - могут возразить, - при чем тут хотим или не хотим?! Давайте вернемся назад и поговорим об этом еще раз. Четко и ясно. Новое, разумеется, невозможно. Просто-напросто потому, что ему неоткуда взяться. Вот и всё основание. Ведь его не может кто-то создать - потому что для этого он должен, хотя бы потенциально, его уже знать. Оно не может прийти кому-то в голову как "озарение" - потому что всё, что приходит, приходит откуда-то - откуда-то, где оно существовало и раньше. Не может оно и возникнуть само, по принципу "не было и стало", потому что непонятно - с чего это вдруг? Это как если бы небытие ни с того ни с сего внезапно превратилось бы в весьма многообразное бытие.

Конечно, это тоже доводы разума, но разве они не убедительны? Если новое возможно, тогда объясните, как оно может возникнуть?"

Но, друзья мои, почему бы не спросить того же самого о Вселенной?

Ведь Вселенной, точно так же, как новому, взяться явно неоткуда. Как мы уже говорили, ее не мог создать тот, кто ничего не знал и не мог узнать о ней заранее, она не могла возникнуть сама, и не могла всегда быть. То есть она невозможна. Все приведенные доводы подходят и для этого случая. Тем не менее Вселенная есть. Это - существенный аргумент в пользу того, что она все-таки как-то возможна. Но данный аргумент не объясняет, как она возникла. Мы этого не знаем. И это незнание нас не смущает - мы к нему привыкли. Что касается нового, то подобного аргумента в его пользу у нас нет. Мы не знаем не только того, как оно может возникнуть, но также и того, есть оно или нет. Однако отсюда вовсе не следует невозможность нового.

"Мы не знаем, возможно новое или нет". - Почему бы не остановиться на этом? На том, что не знаем? Почему мы все-таки уверены, что оно невозможно?

Только потому, что так хотим.

Это единственное основание нашей уверенности.

В таком случае, почему мы хотим, чтобы новое обязательно было невозможно?

Потому, можно ответить, что мы инстинктивно стремимся избежать встречи с метафизической проблемой, что предпочитаем оставаться погруженными в сон, в котором снится реальность, чем становиться с самой этой реальностью лицом к лицу, что возможность краха представлений о себе самих и окружающем мире вселяет в нас ужас. Вместо того, однако, чтобы удовлетвориться готовым объяснением подобного рода, поступим иначе: заменим этот вопрос на другой - на поставленный в самом начале: "Что бы произошло, если бы мы вдруг начали считать, что новое возможно?" Очевидно, рассмотрев перспективы, которые могут открыться благодаря признанию нового возможным, мы автоматически ответим и на вопрос, почему мы так старательно стремимся избежать открытия этих перспектив.

Итак, представим себе, что мы начали считать, что новое возможно.

Первое, о чем мы в этом случае должны спросить самих себя, - это как выглядит новое? Обязательно ли абсолютно не похоже ни на что из окружающего мира? Обязательно ли оно - нечто иное по отношению ко всему, что мы только можем вообразить, - нечто такое, что, возникнув, одним своим видом мгновенно превращает в абсурд всякую мысль о любой аналогии с чем-то известным?

На первый взгляд - да, всё это обязательно. Потому что даже смутная аналогия между новым и уже известным вызывает подозрение, что это на самом деле не новое, но происходит оттуда же, откуда и это известное.

Однако это только на первый взгляд. Такое подозрение не имеет за собой ничего, кроме пережитков нашей суеверной убежденности в невозможности нового. Конечно же, новое может напоминать нечто старое. Потому что, накладывая на новое какие бы то ни было ограничения - утверждая, что оно должно (или не должно) быть таким-то, - мы диктуем свои условия той неизвестности, из которой оно возникает, и тем самым ставим на место этой неизвестности самих себя. Рассуждая о том, каким должно и каким не должно быть новое, мы фактически создаем это новое - создаем, исходя из своих собственных пожеланий и своих собственных представлений и концепций. Новое в этом случае вытекает из наших пожеланий, представлений и концепций - из старого.

Между тем как новое не вытекает ни из чего.

Ничто не мешает ему быть тем или другим. Оно может кардинально отличаться от всего вообще и с тем же успехом может напоминать что-то знакомое. И не только напоминать - ничто не мешает ему быть точной копией давно известного.

Словом, новое может быть всем, чем угодно. Это может быть новая эмоция, новая мысль, новый ландшафт. Новое не обусловлено ни чем.

Однако в чем же тогда различие между чем-нибудь старым и являющимся его копией новым?

Различие в сущности. Новое и старое могут казаться совершенно неотличимыми, одним и тем же, но сущность их всегда различна. Сущность старого в том, что оно старое: следствие множества уходящих в прошлое причин, тем самым - порождение и элемент этого мира. Сущность нового в том, что оно новое: причина его существования не внутри Вселенной, а в находящейся за ее пределами неизвестности. Новое - не порождение, не элемент этого мира, оно - вторжение чего-то чисто метафизического.

Теперь пришло время спросить, что же все-таки произойдет, если мы столкнемся с новым лицом к лицу и чем грозит нам такое столкновение?

Представим себе, что где-нибудь высоко в горах, например, после долгих дней подъема по темным холодным ущельям, мы внезапно выходим на открытое пространство и видим перед собой новый ландшафт.

Что мы имеем в виду, когда говорим "новый"?

Пусть то, что мы видим, будет похоже на сверкающий белизной вечных снегов гигантский горный цирк, окруженный стеной неприступных скал и вершин. Пусть будет гул водопадов и безмолвие ледников, холод и зной. Среди льда и камней пусть попадаются зеленые поляны, цветы и ручьи, а надо всем этим, в безмерном просторе черно-синего неба пусть ослепительно блещет солнце.

Весь этот фантастический, свойственный только высоким горам ландшафт трудно, конечно, в равнинном смысле назвать земным. Но неземной - не значит новый. Мы же хотим говорить о новом.

Для этого представим еще, что благодаря признанию нового возможным в нас проснулось "шестое чувство", которое говорит нам, что все эти скалы, снега, зеленые поляны, это солнце, небо, вода на самом деле не те скалы, снега и поляны, не то солнце, небо и вода, которые мы знаем. Что они только похожи на те. Пусть это "шестое чувство" говорит нам, что всё это возникло прямо сейчас - этого не было, когда мы поднимались по темным ущельям, и, возможно, снова не будет, стоит нам только закрыть и открыть глаза. Пусть "шестое чувство" говорит нам, что этот ландшафт возник не так, как возникают все вещи - из других вещей, что этот ландшафт - новое.

Что произойдет, если голос "шестого чувства" прозвучит внутри нас безапелляционно?

Прежде всего наше существо придет в состояние экстремальной пробужденности.

Ландшафт, среди которого мы оказались, - новое. Ничего подобного не было нигде и никогда. И хотя на небе блещет солнце, хотя вокруг лежат снега и высятся безмолвные скалы, а под ногами растет трава и бегут голубые ручьи, мы знаем, что это солнце - не наше обычное солнце, но нечто совершенно нам неизвестное, только похожее на солнце. Мы знаем, что скалы - не скалы, трава - не трава, и ручьи - не ручьи. В данный момент всё это похоже на горный ландшафт. Но что будет в следующий? Этого мы не знаем. Мы не знаем, чего ждать от этого солнца и снега, этих скал, травы и ручьев. Что произойдет в следующий момент абсолютно неизвестно. Зато нам хорошо известно, что может случиться всё, что угодно. Совсем необязательно дело так и закончится созерцанием блистательной красоты: мы можем быть уничтожены или превращены в пауков, можем, потеряв разум, сгинуть в безднах вечного отчаяния и кошмара. И всё это вполне реально. Реально в том смысле, что в происходящее будет вовлечено всё наше существо. Не так, как это бывает в сфере фантазий, где мы подчас стоим перед ужасающей бездной, в то время как наше существо не только остается в относительной безопасности привычного мира, но и знает об этой безопасности. То, что может случиться, касается всего нашего существа, и нет места, куда мы могли бы вернуться или бежать. Всё вполне реально. И, в частности, реальна угроза. А когда угроза реальна, наше существо приходит в состояние экстремальной пробужденности. Всё внимание обращается туда, откуда исходит опасность. Но в нашем случае опасность исходит отовсюду. Вокруг нет абсолютно ничего, что не таило бы в себе возможной угрозы. Поэтому зрение, слух, интуиция и прочие известные и неизвестные органы чувств приводятся в действие. Всё наше существо воспринимает. И воспринимает не что-то конкретное, но всё, что вокруг. Мы воспринимаем так, как только способны воспринимать - крайне интенсивно и сразу всё. При этом - ни страха, ни радости, ни грез, ни суждений: обычный поток фрагментарных мыслей и чувств пропадает, и внутри утверждается абсолютная тишина. Мы имеем дело лишь с тем, что вокруг... погруженным в эту тишину. Все потенции нашего существа пробуждены, однако мы как бы не действуем, "лишь" наблюдаем, готовые, уловив любой, даже мельчайший значимый штрих, мгновенно понять, что к чему, и мгновенно решить, что предпринять.

Экстремальная пробужденность длится только до тех пор, пока возможная угроза не стала конкретной или пока не сделалась очевидной наша безопасность. Как только окружающая неизвестность начинает принимать какую-то известную форму или как только нам лишь покажется, что она чем-то знакома, мы моментально переходим из состояния экстремальной пробужденности в состояние действия и начинаем "действовать" в соответствии с тем, что, как полагаем, находится перед нами. Мы либо бросаемся в панический бег, либо приходим в восторг от божественной красоты, либо начинаем интересоваться породами камней, либо возвращаемся к привычным мыслям - и еще сотни различных "либо", в зависимости от того, чем оказалась неизвестность.

При столкновении с неизвестностью наше существо приходит в состояние экстремальной пробужденности автоматически, не спрашивая, хотим мы того или нет, потому что реагирует на неизвестность, идентифицируя ее с возможной угрозой.

Экстремальная пробужденность - просто психофизическое состояние, хотя и не часто встречающееся, но все же в той или иной степени знакомое, наверное, всем. В это состояние можно попасть и без столкновения с новым, и само по себе оно еще не выводит нас никуда. Однако это состояние ценно, поскольку открывает перед нами возможность реально видеть и реально размышлять. Заметим, только возможность.

В обычной жизни, а тем более в современной, мы находимся бесперспективно далеко не только от совершенства, но и от того, что "задумано" как "человек". Это ни для кого не секрет. Разложение, деградация, ничтожество человека теперь не одна из сторон мира, а чуть ли не единственная его сторона. Внутри нас непрерывно происходит борьба противоречивых желаний, и в каждый момент мы растворены в том, которое одерживает верх. В каждый момент мы находимся во власти очередных бредовых мыслей, извращенных чувств или бессмысленных дел. То, как мы видим мир, к чему стремимся, какие принимаем решения, полностью определяется теми мыслями, чувствами и делами, в которых мы растворены. Всё наше существо постоянно находится во власти чего угодно, только не нас самих. Состояние, когда мы и именно мы имеем власть над своим существом, когда находимся выше всего происходящего вне и внутри, крайне редко. Однако только в этом состоянии мы действительно есть то, что мы есть, и только в нем ставим цель, решаем и повелеваем именно мы. Это состояние и есть экстремальная пробужденность.

Перед лицом неизвестности наше существо приходит в экстремальную пробужденность потому, что ни одна мысль, ни одно чувство, ни один инстинкт из тех, которые господствуют над нами в обычной жизни, не обладают силой, достаточной для того, чтобы взять ситуацию на себя. Вокруг неизвестность, вполне реален фатальный исход, реальна смерть, и, если наше существо "хочет жить", противостоять этой ситуации необходимо. Жить оно несомненно хочет и поэтому передает власть нам - тем, кто единственно способен противостоять. При этом заключенная в неизвестности сила приводит в порядок всё, что, казалось бы, привести в порядок уже невозможно: наше существо мгновенно пробуждается, изменяется, приходит в гармонию; всё лишнее исчезает, и в нашем распоряжении оказывается "выздоровевшее", полное сил существо, готовое действовать, используя всю свою мощь, быть может, нам прежде совершенно неведомую.

Экстремальная пробужденность, таким образом, - это состояние, в котором мы получаем власть над своим существом. Более того - над пришедшим в гармонию существом.

Но вернемся к новому.

Итак, вокруг скалы, снега и зеленые поляны, над нами черное небо и ослепительное солнце. Этот ландшафт - новое, говорит "шестое чувство", и наше существо моментально приходит в экстремальную пробужденность. Власть над ним оказывается в наших руках. Открыта возможность реально видеть и реально размышлять. Однако чтобы воспользоваться этой возможностью, мы должны еще суметь оставаться на высоте, на которую поднялись. Кто не в состоянии вынести присутствия неизвестности, недолго удержит власть, и вместо метафизического окажется в центре панического действа. Мы не должны впасть в отчаяние, сойти с ума или броситься бежать, не должны стремиться вручить свою судьбу в руки первых попавшихся богов. Мы должны быть выше инстинктов и подчинить пробудившиеся потенции собственной воле. Оставаясь в ситуации, чего бы это ни стоило, мы должны противопоставить окружающей неизвестности силу, заключенную в нас самих - именно в нас самих, а не в концепции, которую, считая своей, мы, может быть, привыкли противопоставлять всему, не в учении, на силу и реальность которого мы, может быть, привыкли надеяться, и даже не во всем привычном мире целиком, ибо всё это действенно, только когда над нашим существом властвуем не мы сами, но концепция, учение или мир. Сила, о которой мы говорим, заключена именно в нас самих, она, в сущности, и есть "мы сами", и поэтому пробудить ее можно лишь тогда, когда мы не опираемся ни на что - когда не пытаемся противопоставить неизвестности что угодно, но не себя. Лишь тогда, другими словами, когда мы встречаем всё, что вокруг, один на один.

Только так мы сможем стать лицом к лицу с новым, только так сможем научиться реально видеть и реально размышлять.

И если у нас хватит на всё это решимости, воли и сил, мы ощутим нечто более великое и могущественное, чем сама неизвестность. Мы ощутим реальность метафизической проблемы.

Скалы, снега, солнце и небо - это то, чего не может быть, но что, тем не менее, есть.

Бесполезно пытаться понять, что есть то, что мы видим. Бесполезно пытаться понять, что значит, что то, что мы видим, есть. Бесполезны всякие "как", "откуда" и "почему".

Мы можем только стоять и смотреть.

И все эти незаданные вопросы, а также другие вопросы, объединяются в один безмолвный вопрос, в одну безмолвную проблему, которая кристаллизуется в пространства и формы того, что мы видим перед собой.

Окружающий нас ландшафт становится воплощением проблемы. Более того, этот ландшафт становится самой проблемой.

Суть этой проблемы - за пределами бытия, поэтому мы называем ее метафизической. К этой проблеме сводится всё: она есть центр, и она есть смысл.

Реально видеть - значит видеть перед собой проблему, а реально размышлять - значит пытаться проникнуть на как можно большую ее глубину.

Итак, столкновение с новым есть, в сущности, столкновение с метафизической проблемой. Причем, как мы стремились показать, речь идет об экзистенциальном столкновении: мы сталкиваемся с метафизической проблемой не в воображении и не во сне - ситуация, в которой мы оказались, фатальна как для нас самих, так и для нашего существа. Новое реально, и, более того, в момент столкновения это единственная реальность, которую мы воспринимаем как реальность.

Когда среди гор мы стоим лицом к лицу с новым, мы видим это новое как нечто уникальное и первозданное, как то, объяснения чему нет. Объяснить - значит, заранее считая всё, что вокруг, лишь закономерным проявлением чего-то более глубокого и фундаментального, раскрыть это более глубокое и фундаментальное, проведя параллель между ним и чем-то известным, будь то образ, концепция, сила, принцип или закон. Среди гор же мы знаем наверное, что окружающий ландшафт не является проявлением понятного и известного - что он, наоборот, как раз и есть "объяснение" "понятного и известного" - что он сам и есть самая глубокая глубина, стоящая за всем остальным.

Столкновение с метафизической проблемой, если оно действительно произошло, кардинально меняет восприятие мира, позицию и внутренний ориентир. Возвращаясь в "старый мир", мы находим его погруженным в атмосферу той же неизвестности, сверхъестественности и тайны, что и горный ландшафт: вместо привычного - в общем то, скучного - мы видим теперь нечто могущественное, неведомое и парадоксальное. Другими словами, раскрывая метафизическое измерение сущего, столкновение с новым превращает в метафизическую проблему не только внезапно возникшие вершины, снега и ручьи, но и весь известный нам мир. Убеждение, что всякая вещь объясняется цепью уходящих в прошлое причин, приведших к ее возникновению, теряет свой смысл; нас больше не устроит знание нескольких последних звеньев этой цепи, и мы больше не сможем найти забвение в отыскании предыдущих звеньев, сонно считая при этом, что таким способом движемся к сути вещей. Таким способом мы не движемся никуда. "Причина ореха - орешник, причина орешника - орех." Суть и смысл вещей не в длительности и не в процессе возникновения: не важно, каким именно образом нечто "довидоизменялось" до того, чем стало теперь, важно, что оно такое, зачем и почему оно есть. Важна лишь "причина" всей цепи причин.

Метафизическая проблема прямо здесь, если на старое мы смотрим так, как если бы оно возникло только что, на наших глазах, - если мы смотрим на него как на новое. Если мы смотрим так, различия между старым и новым нет.

Это всё, что мы хотели сказать о перспективах, которые могут открыться, если мы вдруг признаем новое возможным, и тем самым ответ на поставленный в самом начале вопрос, как нам кажется, уже дан. Однако остался еще один, последний штрих.

Представим себе теперь, что всё, о чем мы говорили, действительно произошло. Представим, что мир превратился для нас в изначальное "Почему?" - что мы стоим лицом к лицу с метафизической проблемой.

К этому привело нас столкновение с новым.

Но для нас больше нет различия между новым и старым, более того, теперь нам совершенно не важно, было ли то новое, которое послужило причиной нашего теперешнего состояния, и на самом деле новым, или же это был специально задуманный обман, совершенный ради того, чтобы столкнуть нас с метафизической проблемой.

Перед нами метафизическая проблема, и даже если всё, что говорилось о новом, - обман, то теперь мы видим, что он был оправдан.

Но все же остается вопрос - а было ли все-таки это обманом? Может быть, признав новое возможным, мы встретились с чем-то обычным, что в результате этого признания приняли за новое? Может быть, было именно так?

Пусть мы понимаем, что совершенно не в этом суть, но все же - тот горный ландшафт... Было ли это и на самом деле новым?

И если мы спросим себя об этом, если заглянем в собственную глубину, ответ будет ясен сам собой: конечно же, это и на самом деле было новым.

АБСОЛЮТНАЯ ИСТИНА

Краткое предисловие

Прежде всего мы намерены рассмотреть ситуацию, в которой находится человек. Мы имеем в виду метафизическую ситуацию, а не социальный, психологический, экзистенциальный или какой-нибудь другой частный аспект нашего бытия.

Подобное заявление наводит на мысль о философской системе, которая может последовать за этими предварительными словами, а данная мысль, в свою очередь, вызывает подозрение, что то, о чем мы собираемся говорить, вряд ли будет чем-то "реальным". Еще одна система в нескончаемом ряду уже известных систем? Более или менее оригинальная, однако так же далеко отстоящая от истины, как и все остальные, - к чему всё это, если нет настроения заняться "игрой ума"?

Намерены ли мы действительно предложить некую новую философскую систему? И да, и нет. Да - потому, что собираемся дать некоторые объяснения нашей метафизической ситуации, и нет, во-первых, потому, что в этих объяснениях не будем выдвигать никакой метафизической концепции (то есть не будем ничего утверждать ни о конкретном устройстве Вселенной, ни о том, откуда она взялась), и, во-вторых, потому, что наша цель не в объяснениях, которые мы дадим.

Цель, которую мы ставим перед собой, в ином. Однако о том, в чем именно она состоит, мы не намерены пока говорить. К такому "замалчиванию главного" приводит нас не какая-то тайная мысль: дать понять, в чем наша цель, не имея ни общего взгляда на вещи, ни общего языка, мы просто не можем. Но все-таки скажем, пусть очень условно, что речь пойдет о том, как относиться к философским системам. Хотя пока и не понятно, какой мы вкладываем в эту фразу смысл, оставим ее как приблизительный ориентир.

Итак, в чем наша цель, станет ясно потом, сначала же необходимо превратить хаос, который мы видим перед собой, когда задумываемся о сущности и смысле бытия, в определенный порядок. Необходимо, чтобы возникла некая цельная "картина", имея в виду которую, мы могли бы друг друга понимать. Поэтому сначала - "философская система" - объяснения ситуации, в которой, с нашей точки зрения, находится человек.

Всё было бы хорошо, и мы могли бы перейти к "философской системе", если бы не одно затруднение, в котором мы сразу же оказываемся.

Дело в том, что в наших объяснениях концепции истины будет отведено не центральное, как мы к тому привыкли, а гораздо более скромное место. То есть истина больше не будет для нас универсальным критерием, определяющим ценность различных философских систем. С нашей точки зрения, любая философская система, любые объяснения, конечно же, не являются истиной, если под истиной мы понимаем то, что понимаем под ней сейчас. Любые объяснения - не истина, любые объяснения, скорее, ложь.

Однако здесь мы попадаем в порочный круг. Если любые объяснения не отражают ситуации, в которой мы находимся, то не отражают этого и объяснения, которые мы собираемся дать. Иными словами, если из наших объяснений будет следовать, что все объяснения - ложь, то автоматически из них будет следовать, что и сами они - тоже ложь.

Но что же тогда, собственно говоря, мы намерены объяснить? Что всё, что мы объясняем, - ложь?

В этом суть затруднения. Мы хотим объяснить, что ценность философских систем отнюдь не в их истинности, затем, хотим показать, в чем именно она состоит. Однако как это сделать, если мы расцениваем всё только с точки зрения истины, если истинность - универсальный критерий, поставленный нами превыше всего? Как заменить его каким-то другим? Допустим, мы объясним этот новый критерий, и столь убедительно, что всякий сразу же примет его. Но разве центральное место, теперь уже на бессознательном уровне, не останется за истинностью? Разве мы не будем говорить себе: "Истина в том, что главная ценность не в истине"? Но данная фраза - абсурд. Получается, невозможно говорить ни о каком другом критерии ценности, не освободившись от старого. Но что значит "освободиться от старого"? Значит показать, что наше представление о концепции истины не истинно. То есть что истина в том, что наше представление об истине - ложь. Это снова абсурд. Абсурд везде - как бы мы ни старались, но, тайно или явно, истина все равно остается нашим главным критерием ценности.

Тем не менее преодолеть данное затруднение возможно. Для этого мы должны будем совершить некоторые "неадекватные" действия. Оправдать их логически, не впадая в тавтологию и абсурд, мы, естественно, не можем, однако если, совершив эти действия, мы войдем в непосредственный контакт с теми смыслами и реалиями, которые скрыты за внешней стороной объяснений и философских систем, если своими глазами увидим то, чего истина как универсальный критерий нам открыть не в состоянии, то сам факт столкновения с чем-то совершенно иным и будет лучшим оправданием совершенных нами действий.

Если речь идет о раскрытии смысла философской системы, эти "неадекватные" действия состоят прежде всего в том, что мы должны принять всё, о чем она говорит, за непререкаемую истину. И сейчас, в данный момент, мы должны именно это и сделать, хотя и не в столь абсолютной полноте. Не в столь абсолютной потому, что сейчас перед нами не философская система, а всего-навсего объяснения метафизической ситуации - нечто более "простое". От нас требуется лишь не обращать особого внимания на то, что если наши рассуждения о несостоятельности истины применить к самим этим рассуждениям, то получится, что они опровергают сами себя.

Кроме этого момента, дальнейшие объяснения можно рассматривать как самые обычные, при знакомстве с которыми нет необходимости принимать что-либо на веру. Убедительность объяснений должна возникнуть из них самих, то есть само по себе должно стать ясно (если, конечно, подходить непредвзято), что всё, о чем идет речь, и "на самом деле так".

Теперь мы можем перейти непосредственно к объяснениям. При этом сначала установим или напомним смысл некоторых названий и концепций, причем сделаем это так, чтобы одновременно возникла некая цельная "картина", затем рассмотрим нашу частную ситуацию - ту, в которой мы находимся в данный момент, - и наконец перейдем к главной теме, о которой заранее, как уже отмечалось, мы не намерены говорить.

Метафизическая проблема

Начнем с метафизической проблемы. Чтобы обозначить смысл этого словосочетания, можно говорить либо очень много, либо очень мало, но в обоих случаях нет никакой гарантии, что удастся всё объяснить. Потому что определить или описать метафизическую проблему невозможно. Требуется опыт прямого столкновения. Если такой опыт уже есть, для объяснения достаточно нескольких фраз, если еще нет, необходима специальная работа, цель которой в том, чтобы привести к прямому столкновению с проблемой. Однако даже в этом случае нельзя предсказать, произойдет такое столкновение или нет. Это зависит от слишком многих причин.

Имея в виду сказанное, ограничимся несколькими фразами - будем считать, что необходимый опыт уже есть.

Метафизическая проблема - это, например, вопрос о причине существования Вселенной или, что то же самое, вопрос о существовании как таковом. При этом имеется в виду именно метафизическая причина, а не уходящая в прошлое цепь причин, благодаря которой то, что нас окружает, стало таким, каково оно есть, - не законы видоизменений и превращений одного в другое, а "причина" существования всей этой цепи причин - "причина" существования всех этих законов - "причина" существования чего бы то ни было вообще. Как возникла Вселенная? Почему существует то, что существует? Что вообще значит "существует"? Всё это различные формулировки одного и того же вопроса. И они не единственные - существуют сотни и сотни других, однако стоящая за всеми этими вопросами суть (которую мы просто выражаем через тот или другой вопрос) остается одной и той же. Она в том, что факт наличия чего бы то ни было вообще (и самих себя в том числе) странен и непонятен для нас. Мало сказать странен - столкнувшись с этим фактом лицом к лицу, мы мгновенно перестаем быть тем, чем обычно, и там, где обычно, и оказываемся выброшенными в абсолютную неизвестность.

Это столкновение и эта неизвестность - эта стоящая за всеми вопросами о "причине" Бытия суть и есть метафизическая проблема.

"Проблема" потому, что ответ ни на один из таких вопросов невозможен. (Чтобы дать ответ на вопрос о "причине" Бытия, необходимо мыслить Вселенную извне Вселенной или, что то же самое, существование извне существования. Но всякий "взгляд со стороны" так или иначе - взгляд изнутри Вселенной и, само собой разумеется, "изнутри" существования. Поэтому любая попытка дать ответ заранее обречена на провал.)

И "метафизическая" потому, что все эти вопросы адресованы к чему-то, находящемуся за пределами Вселенной - находящемуся вне всего, что есть или может быть. Вне, тем более, всего, что мы можем увидеть, почувствовать или вообразить.

Метафизическое действие

При столкновении с метафизической проблемой целостность привычного мира разрушается и для нас не остается места, где мы могли бы "продолжать существовать". Всё, что мы воспринимали как "реальное", теряет свою "реальность", всё обычное и знакомое превращается в первозданное и неведомое, взаимосвязи вещей разрываются, формы лишаются своей убедительности и чистоты, звуки теряют гармонию, фразы теряют смысл - весь старый мир превращается в угрожающий хаос обрывочных мыслей, звуков и форм. И мы как существа теряем свою "реальность" вместе со всем остальным. В такой ситуации мы вынуждены что-то предпринять, иначе будем сметены и уничтожены. И мы всегда предпринимаем что-то.

То, что мы предпринимаем, - то, что предпринимает инициированное столкновением с метафизической проблемой существо, мы называем метафизическим действием.

Употребление прилагательного "метафизическое" в данном случае оправдано тем, что, в отличие от обычного действия, которое является механическим следствием механической цепи причин и следствий, причины (если под причиной мы понимаем то, что обычно) у этого действия вообще нет.

Потому что его "причина" - столкновение с метафизической проблемой - с тем, что выходит за пределы Вселенной, - с тем, чего, другими словами, нет.

Это, конечно, не означает, что нет обычной причины, которая привела к столкновению с метафизической проблемой, - такая причина вполне может быть. Само столкновение, иначе говоря, вполне может быть предопределено судьбой. Однако то, что свершается в результате такого столкновения, инициировано уже не приведшей к этому столкновению причиной, но тем, с чем мы сталкиваемся, - тем, что не является обычным, - тем, что находится вне.

Отсюда, далее, вовсе не следует, что внешне метафизическое действие обязательно должно быть чем-то невиданным и неслыханным, манифестацией во Вселенной абсолютно иного - своей "причины", находящейся за пределами всего. То, что по самой своей сути вне существования, таковым, естественно, и остается, и никак не может воплотиться в конкретную форму, стать зримым, обрести бытие.

Как раз внешне метафизическое действие может быть чем угодно, - чем-то очень простым и чем-то, не имеющим аналогов. Это вполне может быть выполнение какой-то привычной работы, быстрый бег, самоубийство или создание нового, прежде не существовавшего нигде и никогда.

Внутренне же, "незримо", метафизическое действие всегда неадекватно. Оно - то, что, если смотреть в самую суть, невозможно. Потому что с точки зрения находящегося внутри Вселенной оно не вытекает ни из чего. Нет никакой причины, по которой это действие могло бы быть совершено. Это действие, пусть внешне понятное и известное всем, не мотивировано ничем. Поэтому для тех, кто способен видеть некоторую глубину происходящего, метафизическое действие, внешне являясь, возможно, чем-то очень простым, является вместе с тем непостижимым вторжением извне.

На первый взгляд, однако, это кажется абсурдным. Действительно, разве можем мы назвать хоть один когда бы то ни было и кем бы то ни было совершенный поступок, который стоял бы в стороне от всеобщего закона причин и следствий? Разве каждое действие, каждая вещь, каждый образ и звук не являются законными результатами каких-то происходивших в прошлом процессов? Разве не очевидно, что абсолютно неадекватное проявление - проявление, которое идет вразрез всему или, что то же самое, которое не имеет за собой никакой скрытой или явной причины, - не что иное, как чистый вздор?

Да, если пользоваться представлениями, к которым мы привыкли, это так. Однако мы ведь не привыкли спрашивать себя, в чем, собственно, "причина" существования всей этой цепи причин и следствий, в чем "причина" существования всей Вселенной, которая, между прочим, по нашим представлениям тождественна этой всеобъемлющей цепи причин и следствий. Но если спросить себя об этом, сразу станет ясно, что эта "причина" находится вне Вселенной, что, другими словами, сама Вселенная есть "следствие" чего-то, чего просто-напросто нигде нет. Подобная ясность, однако, является не чем иным, как полным затмением. Поэтому мы и не спрашиваем себя об этом. Но если спросить, будет именно так - затмение. То же самое и в нашем случае, который, кстати, очень похож на случай со Вселенной, - метафизического действия не может быть, однако оно есть.

Миф и действительность

Итак, метафизическое действие - это реакция существа на столкновение с метафизической проблемой.

Различные типы существ реагируют на такое столкновение по-разному. Высшие существа стремятся взять ситуацию на себя и ориентируют себя на проблему, в то время как низшие посвящают себя тому, чтобы уйти от проблемы как можно дальше и организовать свою психику так, чтобы столкновение сделалось практически невозможным. Стремление стать к проблеме спиной - хотя и не вызывающее симпатии, но все же метафизическое действие, потому что инициировано оно также столкновением с метафизической проблемой. Проявление этого метафизического действия вовне выражается в создании действительности. Действительность - это мир, окружающий низших существ, - созданный и поддерживаемый ими самими мир, главное назначение которого в том, чтобы защищать от возможности контакта с проблемой. Немного позже мы объясним, что такое действительность, более подробно, сейчас же несколько слов о том, что, отчасти, является истоком действительности, - о метафизическом действии высших существ. О том, другими словами, что предпринимают те, которые предпочитают стоять в фас.

Как мы уже отмечали, столкновение с метафизической проблемой разрушает привычный окружающий мир, и мы оказываемся перед лицом надвигающегося хаоса, аннигилирующая сила которого такова, что если мы не противопоставим ему самих себя, и даже более, чем самих себя, - если мы не противопоставим ему то, что способно его остановить, то будем уничтожены или, в лучшем случае, сойдем с ума. Однако что конкретно могут предпринять те, которые не хотят ни безумия, ни гибели и, вместе с тем, хотят проникнуть вглубь метафизической проблемы? Что могут они противопоставить хаосу и неизвестности?

Высшие существа, которые стремятся взять ситуацию на себя и ориентируют себя на проблему, противопоставляют этому хаосу иллюзию порядка - миф.

Миф - это проявление их метафизического действия вовне.

Роль мифа двояка. Во-первых, это мир, окружающий высших существ, - место, в котором они защищены от аннигилирующего воздействия хаоса и в котором могут "продолжать существовать". И во-вторых, это средство, которое дает им возможность двигаться вглубь метафизической проблемы.

Миф не "реален" в том смысле, в котором "реальна" действительность низших существ, миф иллюзорен, и эта иллюзия - единственное, что окружает высших существ. В поле зрения высших существ вообще нет "реальности" - только созданная ими самими иллюзия - только миф.

Миф не дает нам возможности остановиться на том, что окружает нас в данный момент, и признать это окружающее "окончательной глубиной". Миф всегда предполагает бездну, которая невидима, но близка. Миф, другими словами, ориентирует не на себя, но дальше себя, и смысл его не в том, чтобы любой ценой продолжать существовать, но в том, чтобы поставить существо перед той глубиной метафизической проблемы, которая была достигнута создателями мифа, не оставив ему при этом никакого другого варианта, как только двигаться дальше - еще вглубь. И тех, для кого окружающий мир - миф, к этому побуждает абсолютно всё - все ситуации, ландшафты, предметы, явления, законы, ритуалы, мысли и чувства - все объекты мифа. Всё являет собой глубину и всё призывает сделать следующий шаг.

Миф, таким образом, - средство, а не цель.

В отличие от мифа, смысл действительности, к которой мы возвращаемся, заключается, наоборот, в том, чтобы оградить обитающих в ней существ от возможности контакта с метафизической проблемой. Поэтому действительность ориентирует не дальше и не вне себя, но именно на и вглубь себя. Все объекты действительности (которые внешне могут быть копией объектов мифа) стремятся растворить внимание существ в себе самих и благодаря этому продолжать существовать. Потому что, продолжая существовать, они продолжают служить защитой - продолжают осуществлять то, ради чего, собственно, и вызваны к бытию.

Действительность, таким образом, не средство - это цель, и когда окружающее - действительность, перед ее адептами стоит только одна задача - чтобы всё оставалось таким, каково оно есть. В идеальном случае действительность - это замкнутый, самодостаточный мир, для поддержания которого не требуется приложения никаких сил, - мир, где всё предопределено раз и навсегда установленной причинно-следственной цепью, где инерция - главный закон. Однако из-за вторжений "извне" ситуация никогда не бывает такой, и поэтому действительность вынуждена вести непрерывную борьбу за сохранение себя самой.

Поскольку создатели действительности - низшие существа, которые не склонны стремиться к контакту с метафизической проблемой, их метафизическое действие начинается при первом же, даже самом поверхностном намеке на возможность такого контакта - при их столкновении с объектами мифа. Создатели действительности, другими словами, начинают действовать, имея перед собой не метафизическую проблему в чистом виде, но то, что ведет к ней, - миф. Миф - это то, "из чего", не имея желания двигаться вглубь, они создают действительность. Создание действительности, или, как мы будем это называть, воплощение мифа в действительность, заключается в подмене внутреннего смысла мифа - подмене, которая превращает иллюзию порядка в "реальный" порядок. Но это мы подробнее рассмотрим позже.

Сейчас же скажем еще, что сила, вызвавшая к бытию миф, есть воля стать с метафизической проблемой лицом к лицу, в то время как сила, вызвавшая к бытию действительность, есть страх.

Два типа мирового порядка

Существует два типа мирового порядка, соответствующих господству высших и низших существ.

При господстве высших существ окружающий мир иерархизирован, и на вершине иерархии стоит миф. Внизу иерархии стоит тот же самый, но воплощенный в действительность миф. Поскольку действительность внизу иерархии основана на актуальном мифе и, следовательно, совпадает с ним во всех внешних проявлениях, высшие существа воспринимают ее не как нечто отдельное и другое, но как тот же миф. Всё, что обитатели действительности считают "реальным", для них - миф. Для них миф весь окружающий мир. Высшие существа знают, конечно, что для многих всё, что вокруг, - действительность, а не миф, однако, хотя они и приветствуют освобождение от власти действительности отдельных существ, в их задачу не входит полное уничтожение действительности. Потому что в ситуации иерархизированного мира действительность оправданна и полезна. Главным образом тем, что, благодаря убежденности ее обитателей в "реальности" окружающего, она придает мифу дополнительный вес, необходимый для защиты от аннигилирующих сил.

Что касается низших существ, то они, наоборот, воспринимают весь окружающий мир как действительность. Вершина иерархии - область, где действует миф, скрыта от них. Бывает, что внешняя сторона происходящего в этой области им и видна, однако внутренний смысл всегда отделен от их глаз непроницаемой стеной. Наличие этой стены, которое низшие существа ощущают всякий раз, когда непроизвольно соприкасаются с мифом, вызывает в них неосознанный ужас. Им начинает казаться, что все ландшафты, ситуации, предметы и явления мифа - всё, что внешне, возможно, неотличимо от привычных вещей, заключает в себе какую-то незримую, чуждую и губительную для них мощь. Что это за мощь, они не могут понять, тем не менее, она приводит их в ужас. И этот их ужас оправдан, поскольку происходящее за стеной и на самом деле представляет угрозу действительности. Потому что всё, что там происходит, ориентирует на метафизическую проблему, а при столкновении с ней действительность перестает существовать.

Этим неосознанным ужасом объясняется извечное инстинктивное желание низших существ уничтожить стену, уничтожить господство высших существ и превратить актуальный миф в регион действительности. Однако тот же неосознанный ужас является и главным препятствием к осуществлению этого желания.

При господстве же низших существ картина иная - в этом случае весь окружающий мир представляет собой действительность.

С точки зрения низших существ эта действительность иерархизирована. Жизнь тех существ, которые находятся на вершине "иерархии", наиболее полна, многообразна, комфортна и легка, а тех, которые внизу, - наиболее тягостна и убога. Так как жизнь на вершине "иерархии" не связана со столкновением с метафизической проблемой, но является наиболее "благоприятным" регионом действительности, низшие существа естественным образом стремятся войти в этот регион. Неспособные войти пребывают в постоянной зависти к вошедшим, что является причиной происходящих время от времени смут.

С точки зрения высших существ вся действительность однородна и, поскольку является препятствием к столкновению с метафизической проблемой, подлежит либо уничтожению, либо превращению в свою противоположность - в предшествовавший этой действительности миф. Высшие существа находятся не в воображаемой (как недовольные своим личным положением низшие существа, протест которых против окружающего мира является, по сути, протестом только против положения, в котором они оказались), а в реальной оппозиции к действительности, и их действия, направленные на открытие возможности столкновения с проблемой (либо, если конкретно для них такая возможность уже есть, их метафизические действия), представляют угрозу всей действительности в целом. Поэтому, пока есть хоть одно высшее существо, полной победы действительности нет (если под полной победой понимать абсолютную ликвидацию возможности столкновения с метафизической проблемой). Высшие существа не являются ни кровными, ни "духовными" потомками предыдущего поколения высших существ - их появление не подчинено никакому скрытому внутри действительности закону или механизму. Другими словами, с точки зрения действительности их появление стихийно и, благодаря этому, не может быть поставлено под контроль. Поэтому обнаружение высших существ, ликвидация их самих и создаваемых ими мифов либо превращение их в неспособных противостоять окружающему миру существ, а создаваемых ими мифов - в регионы действительности, является центральной и постоянной заботой низших существ. В этом суть борьбы действительности за сохранение себя самой.

Абсолютизация как основа мифа

Создание мифа начинается с акта абсолютизации.

Абсолютизация заключается в отождествлении чего-то известного, какого-нибудь объекта окружающего мира с метафизикой и в утверждении этого объекта вне и надо всем. Другими словами, абсолютизация заключается по существу в том, что мы начинаем рассматривать какой-нибудь принцип, представление, мысль, образ, ситуацию, вещь или закон как то, что стоит за всем, что есть или может быть, - как несозданное и неуничтожимое, которое не подчинено ничему и которому подчинено всё.

Не важно, заметим, говорим ли мы, что выбранный нами объект (если это, например, явление, существо или вещь) - сама метафизика или что он - только символ метафизики. Важно, что мы ставим знак равенства между чем-то обычным и метафизикой. Суть абсолютизации именно в этом знаке равенства, и безразлично, означает ли он полное тождество или только подобие.

Абсолютизированный объект или, как мы будем его называть, метафизическая концепция как раз и есть то, на чем основан всякий миф. Без абсолютизированного объекта - без концепции, которая поставлена вне и надо всем, миф невозможен.

Внешне метафизическая концепция выглядит как разрешение метафизической проблемы или по крайней мере как указание на то, где это разрешение следует искать. На самом же деле, выдвигая метафизическую концепцию, мы заменяем реальную метафизику на наше представление о ней. Метафизика превращается в то, что мы в состоянии воспринимать и о чем в состоянии говорить - превращается в объект окружающего мира, пусть даже непостижимый для нас. И, следовательно, это уже не метафизика, но некая подмена - некий обман.

Метафизическая концепция не является разрешением метафизической проблемы, ибо разрешение ее невозможно, и, совершая акт абсолютизации, высшие существа отдают себе в этом полный отчет.

Однако они все-таки совершают этот акт - совершают, зная его "незаконность". Почему?

Потому что это единственное, что они могут сделать со своей стороны, если не хотят ждать и надеяться, что некогда "тайна Бытия" откроется им сама собой. Это единственное, что они могут сделать, если хотят проникнуть на как можно большую глубину метафизической проблемы, и единственное, кроме того, что может защитить их на этом пути от разрушительных сил хаоса.

Выдвигая метафизическую концепцию, высшие существа имеют в виду не разрешение метафизической проблемы, но именно это "проникновение на как можно большую ее глубину". Метафизическая концепция для них не самоцель, но только средство - этап и ступень.

Метафизическая концепция - главное, что определяет, каким будет миф. Многое, конечно, возможно: с выдвижением метафизической концепции не заканчивается, а только начинается создание мифа, и в результате к очень и очень разному можно прийти, однако абсолютизация - первый и решающий шаг. Потому что, совершая его, мы выбираем свой путь. Потому что, когда первое слово произнесено, не всё, что угодно, уже можно сказать. Полного хаоса уже нет.

Например, мы ставим деревянного идола и говорим: "Благодаря ему произошло всё, что произошло; благодаря ему произойдет всё, что произойдет". Идол становится нашей метафизической концепцией - "разрешением" метафизической проблемы. Всякий раз, когда мы сталкиваемся с проблемой, мы указываем или смотрим на идола. И для нас лик идола будет задавать интонацию мифа. Этот лик будет стоять за всеми объектами мифа, всё и вся, вызванное к бытию, будет напоминать этот лик. Окружающий мир будет подобием лика.

В данном случае мы абсолютизируем идола и его лик.

Или мы говорим: "Всё подобно числу" - и таким образом абсолютизируем наше представление о числе.

Или, например, мы говорим: "Существует абсолютное Всё, которое включает в себя Прошлое, Будущее и Настоящее, Вечное и Преходящее, Бытие и Небытие - которое включает в себя всё вообще - возможность невозможного, причину собственного существования и всего себя целиком в том числе. Это Всё, поскольку оно содержит и метафизику, является разрешением метафизической проблемы, хотя это разрешение и само это Всё непостижимы для нас".

И, говоря так, мы абсолютизируем идею "всего".

Или же мы говорим: "Бог есть совершенное существо" - и абсолютизируем тем самым смысл слова "совершенное" и слова "существо".

Да, как мы знаем, абсолютизация незаконна. Однако если мы начинаем размышлять о метафизике, мы не можем не абсолютизировать. Пусть даже мы не собираемся создавать миф, пусть хотим только "подумать" - первое, с чего мы начинаем, - это абсолютизация. Размышляя о метафизике, мы абсолютизируем постоянно - абсолютизируем то одно, то другое, часто не отдавая себе в этом никакого отчета. Когда мы задаем вопрос о причине Бытия, то абсолютизируем идею причины. Когда говорим, что метафизика вне Вселенной, то абсолютизируем смысл предлога "вне". Когда хотим посмотреть на глобальную ситуацию, в которой находимся, со стороны, то абсолютизируем ту "сторону", с которой хотим посмотреть. Даже когда мы говорим, что столкновение с метафизикой возможно, только если мы не спрашиваем вообще, только если находимся в состоянии глубокой внутренней тишины, мы абсолютизируем наш опыт внутренней тишины.

Абсолютизация лика, числа, причины, предлога "вне", некой вне всего находящейся "стороны" или опыта внутренней тишины, вернемся к этому факту еще раз, незаконна. Утверждать, что в сфере метафизики имеет смысл слово "причина" или что там, как и здесь, действенно понятие "вне", - чистый абсурд. Ни один обычный объект не может быть перенесен в сферу метафизики без того, чтобы не прийти к очевидной нелепости, тавтологии или к той же самой проблеме, ради "разрешения" которой абсолютизирован этот объект. Сфера метафизики находится за пределами Вселенной, и там всё обстоит совершенно иначе, чем внутри нее. Никакого подобия принципам и вещам нет. Метафизика - другое. Точно так же, как ни один закон, действующий в сфере конечного, не может быть перенесен в сферу бесконечного. Конечное и бесконечное, Вселенная и метафизика качественно различны. Проникнуть в метафизику, используя наши конкретные знания об окружающем мире, невозможно, так как принцип подобия более не справедлив. Мы не можем сказать, что метафизика - то или это, мы не можем сказать вообще ничего.

Абсолютизация, таким образом, - чистый произвол. И не только потому, что незаконен сам акт отождествления обычного с метафизическим, но также и потому, что выбирая то, что нам абсолютизировать, мы не опираемся практически ни на что, кроме нашей собственной воли. Никакой "разумной" мотивации нашего выбора нет и не может быть.

"Объективно" абсолютизация не оправдана ничем.

Тем не менее, абсолютизируя идею причины и задавая вопрос о причине Бытия, например, мы можем оказаться непосредственно перед метафизической проблемой, и в таком случае для нас уже не имеет значения, что абсолютизация, которая привела нас к этой проблеме, была незаконной. На первый план выходит сама проблема - нечто неизмеримо более важное, чем то, каким путем мы пришли к столкновению с ней.

Абсолютизация ведет к метафизической проблеме и, под видом разрешения этой проблемы, вглубь нее. Абсолютизация, скажем еще раз, - средство, а не разрешение и не ответ.

Однако почему мы абсолютизируем все время разное? Ведь абсолютизируя различные объекты, мы все равно приходим к одной и той же метафизической проблеме. Так почему бы не остановиться на каком-нибудь одном? Почему бы не выбрать подходящий объект и не абсолютизировать во всех случаях только его? Разве, другими словами, есть смысл тратить силы на споры о том, какая метафизическая концепция лучше, если известно, что следуя любой из них, мы наверняка достигнем своей цели?

Дело в том, что, во-первых, одна и та же метафизическая концепция не всегда одинаково эффективна. Если, например, весь окружающий мир - действительность, то лежащая в ее основе концепция - пусть даже "очень хорошая" сама по себе - уже не ведет нас к метафизической проблеме. Наоборот, исключительно благодаря сложившемуся отношению к ней, она становится для нас помехой. Поэтому выбор метафизической концепции - стратегический вопрос, решение которого зависит от обстоятельств. Во-вторых, различные метафизические концепции задают различные "ориентации" в сфере метафизического и открывают различные "стороны" и глубины метафизической проблемы. Какая концепция предпочтительнее, зависит поэтому также и от того, кто конкретно осуществляет выбор, - от того, следуя каким путем, данные конкретные существа могут достичь наибольшей глубины.

Отметим еще, что основанный на некой метафизической концепции миф внешне тем более многообразен, всеобъемлющ, убедителен и красив, тем большую заключает в себе скрытую мощь, чем большей внутренней силой обладали его создатели - чем большей глубине метафизической проблемы они могли противостоять. В этом смысле миф - свидетельство могущества и величия создавших его высших существ.

Вместе с тем, чем большим могуществом и величием обладали создавшие миф существа, тем большая аннигилирующая сила врывается через этот миф во Вселенную и тем более прочный барьер вынуждены воздвигать "находящиеся поблизости" низшие существа, чтобы обезопасить себя от этой силы. Чем глобальнее, другими словами, миф, тем мощнее и целостней действительность, образующаяся при его воплощении, тем надежнее упрятана в ней метафизическая проблема, но и тем большая опасность грозит ее обитателям в случае, если эта проблема вырвется на поверхность.

Следующие шаги

Выдвижение метафизической концепции, как мы уже отмечали, - первый и решающий шаг в создании мифа. Однако, кроме самых примитивных вариантов, от метафизической концепции до мифа еще далеко. Обычно вслед за первой абсолютизацией мы абсолютизируем еще что-нибудь, затем еще и еще, - абсолютизируем законы, принципы, ситуации, образы, схемы и просто вещи, пока не получим некую всеобъемлющую и цельную "картину метафизики" - картину, которая в состоянии убеждать. Правда, эти последующие абсолютизации не являются абсолютизациями в полном смысле слова, так как, хотя мы и отождествляем объекты окружающего мира с метафизикой, мы не ставим их превыше всего. Над этими последующими объектами стоят те, которые мы абсолютизировали прежде них. Вернее, должны стоять. Должны, если речь идет о создании полноценного мифа. Другими словами, всё, что мы хотим еще сказать о метафизике, должно логически следовать из того, что мы сказали уже, или, если прямой логики нет, должно "стоять ниже", то есть не иметь возможности поставить уже сказанное под вопрос. Если же то, что мы собираемся сказать, не отвечает ни тому, ни другому, мы на неверном пути и следует поступить как-то иначе. В противном случае мы мгновенно придем к абсурду.

Например, говоря об абсолютном всеведении, мы не можем далее говорить об абсолютно ином, так как получится, что если всеведение "знает" иное, это не абсолютно иное, если же "не знает", оно - не всеведение. То есть, поставив всеведение превыше всего, мы должны признать, что понятие абсолютно иного не имеет смысла. Мы должны признать, что не имеет смысла всё, что может поставить абсолютное всеведение под вопрос. И если иное нам все же необходимо, мы можем говорить о "метафизическом" ином - таком, которое вне Вселенной, но которое, тем не менее, "в глазах" абсолютного всеведения перестает быть иным.

Воплощение

Воплощение есть подмена внутреннего смысла мифа и превращение его из средства, ведущего к метафизической проблеме, в барьер между метафизической проблемой и существом.

При всей глобальности процесса воплощения мифа в действительность осуществление этого процесса зависит от всего лишь одного, кажущегося очень простым, но на самом деле глубочайшего действия, после совершения которого весь процесс воплощения начинает происходить автоматически, "сам собой". Это действие заключается не в чем ином, как в признании лежащей в основе данного мифа метафизической концепции разрешением метафизической проблемы. Иными словами, это действие есть инициация веры в то, что данная метафизическая концепция - адекватный ответ на метафизическую проблему.

Именно эта вера превращает миф в действительность - именно благодаря ей мы начинаем воспринимать окружающий мир не как иллюзию, но как "реальность". Исключительно благодаря этой вере, мы хотим сказать, действительность начинает существовать.

Потому что действительность, по самому своему существу, есть не что иное, как "устранение" метафизической проблемы, - не что иное, как ситуация, когда на эту проблему дан очевидный, несомненный, аксиоматический ответ. Когда сама мысль о том, что этот ответ может быть поставлен под вопрос, кажется бессмысленной и пустой.

Еще о низших и высших существах

Низшие существа, для которых окружающий мир - действительность, всегда однозначны. Окружающий мир для них - нечто серьезное, закономерное и оправданное, принципы и законы этого мира установлены раз и навсегда "где-то в Вечности" и имеют абсолютный смысл, пусть даже непостижимый ни для кого. Путь вверх, "правильный" путь, на который указывает этот мир, ведет к абсолютной вершине всего, а путь вниз, "порочный" путь, опускается на абсолютное дно. Вершина и дно - всё, чего можно достичь и чего стоит бояться, - в перспективе известны. И выше или ужаснее этих мест нет и не может быть ничего. Нет и не может быть ничего вне действительности.

(Отметим, что действительность включает в себя, естественно, не только то, что существует актуально /то есть проявлено/, но также и то, что существует потенциально /то есть, чего в данный момент нет, но что, согласно общему плану действительности, вполне может быть/.)

Высшие же существа, для которых окружающий мир - миф, напротив, всегда двойственны.

С одной стороны, они рассматривают окружающий мир как нечто закономерное и оправданное. Как и низшие существа, для которых окружающий мир - тот же, но воплощенный в действительность миф, они признают, что устройство и смысл Вселенной от Вечности именно таковы, как учит этот мир. "Правильный" путь известен, но труден, и, следуя ему, высшие существа, как обладающие большей внутренней силой, обычно идут много дальше низших существ, в своем стремлении к абсолютной вершине и центру всего - к месту, где развязываются все узлы бытия и раскрываются последние тайны, - не останавливаясь ни перед чем - ни перед какими препятствиями, включая собственную смерть. Если говорится, что доблесть и слава лучше всего, они становятся доблестными и завоевывают славу, если говорится, что лучше всё бросить и покинуть людей, они уходят в безвестность и уединение. Если "правильный" путь есть смерть за идею или постижение тайных доктрин, они умирают или вступают в ордена.

С другой же стороны, высшие существа знают, что окружающий мир - созданный ими самими миф, существование которого не оправдано ничем, кроме их желания проникнуть в метафизику, и поэтому в глубине самих себя они свободны от принятых ими иллюзий - свободны от значимости совершаемых действий, от страхов и надежд - свободны от всего. Высшие существа всегда оставляют за собой право разрушить весь этот мир - внешний и внутренний - до последнего камня и создать на его месте совершенно другой. И в разрушении и созидании, как и в следовании принятым законам и догмам, высшие существа идут до конца.

Другими словами, двойственность высших существ в том, что они знают, что путь к абсолютной вершине и центру всего, на который указывает окружающий мир, - это обман, но действуют так, как если бы это не был обман. Действуют так до тех пор, пока не исчерпана возможная для данного мифа глубина.

В этом, в этой двойственности загадка и тайна высших существ.

Современная ситуация

Окружающий нас мир, учитывая, что важнейшая отличительная черта современности - безраздельное господство низших существ, является тем, чем при таких обстоятельствах он единственно и может быть - действительностью, охватывающей все сферы нашего бытия.

С момента образования этой действительности прошло уже достаточно времени для того, чтобы не осталось никакой возможности исторически отследить процесс воплощения предшествовавшего мифа и выявить сам этот миф. Связь между современностью и временами, когда, при господстве высших существ, существовали одновременно и действительность, и миф, утеряна. Главное даже не в том, что за период господства низших существ практически все исторические факты были фальсифицированы, но в том, что полностью утерян экзистенциальный вкус даже немногих оставшихся в неприкосновенности свидетельств происходившего в прошлом. Искажено не только всё, что относится к мифу, но, поскольку происходившие смуты меняли внешнюю сторону действительности, и поскольку каждый раз после очередной "смены власти" заново переписывалась история, искажена даже сама действительность, и сегодня она мало напоминает ту, которая некогда была.

Поэтому, если мы хотим воссоздать лежащий в основе современной действительности миф - пусть даже не в абсолютной его полноте, - мы не можем опираться на историю. Следовательно, мы будем действовать иначе: попытаемся воссоздать миф, рассматривая окружающую действительность непосредственно, как она есть.

Действительность, в которой мы находимся, многообразна и, казалось бы, там есть всё - множество различных миров, являющихся воплощениями различных мифов, и множество миров, являющихся самими мифами. Однако такое впечатление обманчиво, поскольку "в чем-то самом важном" эти миры удивительно похожи: у всех них есть нечто общее, к тому же стоящее надо всем. Утвердившись в "коллективном бессознательном", это нечто почти никогда не обсуждается, потому что, проявляясь вовне, выглядит для нас как очевидность, которую бессмысленно ставить под вопрос.

Это общее и высшее для всех миров есть не что иное, как принятая нами метафизическая концепция, которая очевидна именно потому, что мы давно рассматриваем ее как несомненный, аксиоматический ответ на метафизическую проблему - как ответ на всё.

И если мы хотим говорить о современной действительности, эта метафизическая концепция - первое, с чего нужно начать.

Метафизическая концепция современной действительности

Метафизической концепцией современной действительности является истина. Истина абсолютизирована и поставлена надо всем. Каждый обитатель современной действительности безоговорочно верит, не важно, отдавая себе в том отчет или нет, что абсолютная истина есть и является полным и окончательным разрешением метафизической проблемы. Каждый, другими словами, верит, что ответ на метафизическую проблему существует, и что этот ответ - абсолютная истина.

Что, однако, такое истина - не как абсолютный, а как обычный объект?

Если речь идет о простых вещах окружающей действительности - например, где находится такой-то город, зима теперь или лето или сколько на руке пальцев, - что такое истина, всем вполне понятно. Мы легко отличаем истину от не истины, то есть каким-то образом знаем смысл, который стоит за этим словом. Даже когда речь идет о вещах малоизвестных, даже когда мы не знаем саму истину, смысл слова "истина" нам все равно понятен. Но что значит "нам понятен смысл"? Можем ли мы его объяснить? Вот здесь-то как раз и возникают сложности. Если мы попытаемся объяснять - если скажем, например, что истина - это совпадение нашего представления о предмете с самим предметом, то сразу же окажемся на дороге в никуда. Представления - это одно, предметы - совершенно другое. Как могут представления, то есть мысли, совпасть с предметом? Превратиться в предмет мысли не могут. Или могут? Чтобы ответить на это, прежде нужно выяснить, что такое мысль и что такое предмет. За этим выяснением последует другое, за ним третье и так далее, без всякого видимого конца. Определение истины - не только, которое мы дали, но и любое вообще, - не проясняет, а наоборот, запутывает дело. Объясняя, мы ни к чему не придем.

Потому что смысл слова "истина" открыт нам непосредственно - мы знаем его не благодаря размышлениям и определениям, не благодаря разуму. Скорее даже наоборот: разум, по крайней мере его логический аппарат, во многом основывается на том, что этот смысл нам уже известен. Но как это так - "знаем непосредственно"? Очень просто. На самом деле непосредственно, "до разума", мы знаем очень многое. Только редко отдаем себе в том отчет. Например, зрение. Что это такое, мы знаем вполне, однако попробуйте это объяснить, не опираясь на непосредственное знание - попробуйте это объяснить тому, кто по природе слеп. Или существование, например. Попробуйте объяснить, что это такое, предположив, что тот, кому вы объясняете, не знает, что значит "существовать". Обращение к непосредственному знанию, иными словами, для нас в порядке вещей, и то, что мы знаем непосредственно, бессмысленно пытаться определять.

Поэтому не будем давать определений истины и ограничимся этим непосредственным знанием.

Что касается истины абсолютной, здесь также не будем давать никаких определений, однако попытаемся все же дать понять, о чем идет речь.

Абсолютная истина - это открытие всех сфер Вселенной, причины и смысла её существования - открытие всего вообще. Другими словами, в абсолютной истине открывается, во-первых, всё, что есть или может быть, и, во-вторых, впадая в тавтологию, таким, каково оно есть на самом деле. Точно так же, как обычная истина говорит о чем-то конкретном, абсолютная истина говорит о пространстве и времени, о Вселенной - обо всем. Ни в "обычном", ни в метафизическом нет ничего, что в абсолютной истине оставалось бы неизвестным или неясным, превыше абсолютной истины нет ничего.

Но каким образом, спросим теперь, в человеческих мозгах вообще могла зародиться мысль об Истине, объясняющей всё и вся?

Никаким, кроме абсолютизации истины обычной. И никаким образом, будь наша воля к столкновению с метафизической проблемой достаточно сильна, не смогли бы мы поверить, что, абсолютизировав истину - совершив нечто незаконное, мы вдруг пришли к абсолютной истине, которая действительно есть. Сегодня же в то, что она есть, верим мы все. Исходя из этой веры, сегодня истина для нас - высший суд.

Свидетельств тому достаточно.

Например, что мы делаем, когда нам предлагают абсолютизировать какой-нибудь другой объект - когда нам предлагают новый миф, новую концепцию возникновения, устройства и смысла Вселенной? Рассматривая эту концепцию, мы обязательно параллельно думаем, истинна она или нет, - обязательно, иначе говоря, смотрим на новый абсолютизированный объект еще и с точки зрения другого, "более абсолютного" объекта - истины. Истина, другими словами, всегда остается для нас превыше всего.

Или, например, когда мы спрашиваем: "Что есть истина?", разве мы, в сущности, не хотим узнать истину об истине, то есть взглянуть на истину с точки зрения абсолютизированного объекта - в нашем случае истины же? И опять, даже если мы пытаемся поставить истину под вопрос, истина все равно остается превыше всего, принимая в этом случае обличие ответа на этот вопрос.

Короче говоря, всегда, когда речь идет о метафизике, оказывается, что истина для нас важнее всего. Нет ничего "более абсолютного", чем она. Такое положение свидетельствует только об одном - что истина абсолютизирована и поставлена превыше всего. Кроме того, как мы уже отмечали, все мы верим, что абсолютная истина есть. А это, в свою очередь, свидетельствует о том, что абсолютная истина является для нас разрешением метафизической проблемы. Потому что если абсолютная истина есть, метафизической проблемы нет - есть только наша ограниченность как человеческих существ, и то, что мы называем метафизической проблемой, - проблема только для нас - в абсолютной истине никаких проблем нет.

Заметим, что в абсолютную истину мы верим независимо от того, хотим мы в нее верить или нет. Ничто, никакие доводы разума, никакие желания не в силах поколебать эту веру. Что бы мы ни делали, мы верим все равно, поэтому правильно будет сказать, что эта вера стала органической частью нашего существа.

Когда мы говорим о вещах "серьезных", эта вера в активном действии - всё, что не похоже на истину, всё, что не содержит, как нам кажется, ни одной крупицы ее, будет отброшено и превращено в ничто. Но когда мы говорим о чем-то не важном и простом, в нас может еще проснуться другая, давно забытая вера - не в абсолютную истину, а во что-то еще.

Например, если нам предлагают выбрать из двух шаров, желтого и голубого, мы выбираем тот, который нам больше нравится, руководствуясь не идеей истины, а чем-то другим. Оба шара одинаково истинны, да и вообще бессмысленно спрашивать, истинны они или нет, - мы берем голубой потому, что хотим голубой - хотим, чтобы окружающий нас мир содержал голубой шар. Почему мы хотим голубой, иногда поддается, а иногда не поддается исследованию, но главное не в этом - главное в том, что мы создаем окружающий мир, исходя не из идеи истины, а из чего-то еще. Это бывает, но - лишь в не важном и простом.

В "серьезном" же абсолютная истина - наш единственный ориентир.

Когда-то абсолютная истина была метафизической концепцией, на которой основывался некий миф, потом мы признали ее разрешением метафизической проблемы, дав тем самым начало процессу воплощения этого мифа в действительность. И на сегодняшний день этот процесс давно завершен.

Страницы: 1 2