Сергей Пациашвили Политическая непосредственность Ницше

Страницы: 1 2 3

Политическая непосредственность Ницше
 
Сергей Пациашвили
 
 
 
Данное сочинение пытается разобраться в таком серьёзном философском вопросе, как политические взгляды крупнейших европейских философов, таких как Ницше, Хайдеггер, Делёз. Все они так или иначе развивали ту критику Просвещения, которую создал Ницше, стало быть, они не могут быть либералами, националистами и социалистами - все эти три идеологии так или иначе рождены из просвещения и в эпоху Просвещения. Но какие тогда были политические взгляды у властителей дум 20-го столетия? Почему зачастую их политические взгляды выглядят или являются невнятными или просто отсутствующими? Какая политическая философия вырастает на почве могучей мысли Ницше, и смогли ли его последователи понять эту политическую философию и понять до конца своего предшественника? 
 
 
1
 
Что такое вырождение? Ницше неоднократно в своих сочинениях определяет вырождение, как хроническую, даже наследственную усталость. Целый вид человека из поколения в поколение всё больше устаёт бороться, устаёт добиваться своих целей, устаёт творить, и в конечном счёте получает в награду массу наследственных заболеваний, которые по сути всегда можно свести к одному наследственному заболеванию – декадансу. При этом человек уже на генетическом уровне становится более толерантным, это касается как всевозможных, самых редких заболеваний, так и ослабления воли. Хотя, нередко это и сопровождается сильным иммунитетом, да и вообще, современная медицина может похвастаться тем, что может сохранять жизнь тем особям, которые ещё лет 100 назад были бы совершенно нежизнеспособны. По мере вырождения человек становится более толерантным, как следствие, он становится более добрым, но при этом не становится более счастливым. Всевозможные хронические и наследственные заболевания начинают одолевать человека, как только у него заканчивается период полового созревания. В то время как ещё сегодня среди преступников встречаются типы, обладающие невероятным здоровьем и выносливостью, позволяющей им выживать в нечеловеческих условиях годами.  Наследственные заболевания современных неженок есть проявление генетической слабости, векового отбора более слабых, более усталых. Усталость передаётся из поколения в поколения в процессе селекции, слабая воля превращает отцов в тряпки, и детей начинают воспитывать исключительно матери, дети этих детей уже от рождения не имеют воли к жизни, организм их желает лучше не быть. Вековое стремление отойти в сторону, скрыться, сказать жизни «нет», по какому-то недоразумению получило развитие. Хотя, в дикой природе такие особи как раз и не могут оставить потомство, у человека же эти усталые, расслабленные каким-то образом научились размножаться и передавать свои гены дальше, из поколения в поколение. Можно без конца задаваться вопросом, почему это произошло? Какая-то внезапная болезнь поразила человеческий род, сильнейший типы просто устали, или по какой-то нелепой ошибке перебили друг друга, открыв для слабых дорогу к власти. Не так важно, для Ницше важнее разобраться, когда впервые проявилось это вырождение, когда показали себя его первые симптомы, и, следовательно, как можно его побороть и обратить вспять, положив начало возрождению и конец вырождению. Как выяснилось, корни у этой болезни уходят далеко в древность, ещё в древнюю Грецию, к Сократу и Платону. 
 
Если понять эти положения о вырождении и возрождении, то дальше понять непростые тексты Ницше будет гораздо проще, у нас будет в руках ключ, открывающий множество из дверей во дворце этого отца Заратустры. В противном случае тексты Ницше будут похожи на шифр, где, как утверждает Ясперс, на каждое утверждение можно найти утверждение противоположное, противоречие на противоречии, и вестник Великого Полдня превратится для нас в мыслителя-Протея. Пожалуй, нужно добавить к суждениям о вырождения ещё пару вещей. Во-первых, есть такие наследственные заболевания, которые делают человек не декадентом, а наоборот, пробуждают в нём невероятную витальность и творческую мощь. Это могут быть такие наследственные аномалии, которые, например, порождают в организме хроническую непереносимость алкоголя, или такие, которые заставляют человека долгие года воздерживаться от секса в юности. В таком случае высок шанс, что человек станет гением и даже больше, чем гением – высшим человеком. Впрочем, единого рецепта для гениальности нет. И во-вторых, противоположностью наследственной усталости у Ницше является вовсе не работоспособность в известном смысле. Если понимать под работоспособностью способность человека выносить каждодневную рутину, выполнять монотонные алгоритмы действий, подчиняться чужим приказам и работать за зарплату. Всё это появилось уже с вырождением, с наследственной усталостью человека. Противоположностью такой усталости может быть только талант, который в определённой степени является ленью, только активной ленью, спаянной с изобретательностью. Разностороннее развитие, свободное творчество, если угодно – предпринимательство. И главное, конечно, отсутствие в труде какой-либо субординации. Труд без субординации может быть не менее дисциплинированным и не менее результативным, к сожалению, с веками люди утратили понимание этого и стали думать, что привычка и рутина приносят больше результатов, чем необузданная изобретательность. Люди забыли, что художественное творчество – это вообще высшая дисциплина, которая совершенно не нуждается в субординации и зарплате. Да и что такое есть это возведение в культ привычки и однообразного производства, как не признак усталости, вырождения?
 
Ницше до сих пор во многом остался не понятным, хотя, некоторые подошли очень близко к пониманию его могучей мысли. Однако, большинство интерпретаций до сих были неполными и существенно искажали смысл его сочинений. С одной стороны, Ницше нельзя игнорировать, он заставил говорить о себе всех, более того, он снова сделал философию интересной, хоть и использовал для этого шок. Он заставил считать себя философом, в то время как по современным меркам специализации, он был филологом, и очень хорошим филологом. Хотя, ещё Фейербах отмечал, что философ никогда не бывает профессором философии, а профессор философии никогда не бывает философом. Платон, Аристотель и пр. не были профессорами философии, они не были специалистами в этой области, если здесь вообще можно быть специалистом. Ницше тоже не был профессором философии, он был профессором филологии и… философом. Проблема в том, что интерпретируют его как раз не философы, а профессора философии, люди теоретические. Теоретический человек – это один из самых ярких типов декадента, человек далёкий от искусства и вдвойне далёкий от трагического искусства, а, следовательно, закрытый от жизни, но при этом берущийся навязывать жизни свои принципы.  Ведь человек искусства, в особенности трагический художник в принципе не может быть закрытым от жизни, он представляет собой тип человека, погруженный в жизнь с головой, он пьёт из рога изобилия и порок и добродетель, и именно поэтому он имеет право делать суждения о жизни. Если художник является теоретическим человеком, то с большой уверенностью можно сказать, что он плохой художник, не более, чем актёр. Не будем сейчас разбирать, почему актёр не является хорошим художником, ответ на это нам может дать римское право. Нам сейчас гораздо интереснее разобрать, как Ницше толковали люди теоретические и в высшей степени не художественные. Как, например, Мартин Хайдеггер или Жиль Делёз. За Ницше брались и плохие художники, как, например, Ирвин Ялом, который превратил трагедию в мелкую мелодраму, получалось не менее карикатурно, чем у теоретических людей вроде Хайдеггера. Интерпретации последнего долгое время оставались господствующими в академической среде. Ницше и академическая среда – уже само это сочетание режет слух. Но теоретический человек – это тоже довольно разнообразный тип, и некоторые его типы могут даже глубоко понять Ницше, раскрыть миру его онтологию, но при этом всё равно остаться лишь теоретиками, далёкими от практики. Понятно, что речь сейчас идёт о Делёзе, чья онтология – это развитая и раскрытая с наибольшей полнотой онтология Ницше, в этом плане слова Великого Ниспровергателя Кумиров снова оказались пророческими, когда он писал, что французы понимают его лучше, чем немцы. Но всё по порядку. 
 
Безусловно, первыми, кто подняли на щит учение Ницше, были немцы, сторонники так называемой консервативной революции. И они же первые размежевались с Ницше, каждый по-своему. Мёллер ванн ден Брук например утверждает, что сверхчеловек Ницше – это фантом, созданный лишь для того, чтобы компенсировать слабость своего создателя. И этого достаточно для того, чтобы отказаться от концепции сверхчеловека, как от творческого произвола сильнейших. Правда, французов это нисколько не остановило, в 20-ом веке появилась целая плеяда писателей и публицистов, которые были откровенно слабыми и отлично понимали это, однако грезили о власти сильных, кто-то, как Фуко даже грезил об откровенной тирании и даже видел в ней освобождение от тоталитаризма. Они не видели в этом противоречия, они считали, что вполне смогут выжить и даже сохранить свою свободу слова при власти сильных. Это может показаться бредом, но стоит лишь обратить свой взор на женщин и станет видно, как многие из них веками отстаивают такую позицию. Они как бы говорят: я слабая, слабый пол, с меня спрос маленький, а ты – мужчина, сильный пол и должен быть сильным. У некоторых это даже доходит до того, что она хочет от мужчины, чтобы он был непременно тираном, что для неё потом может выразиться в серьёзных увечьях. Но это крайний случай, главным для женщин прошлых веков было принадлежать влиятельному мужчине. И ведь до того, как феминистская дурь затуманила женщинами головы, большинство из них придерживались как раз такой, вполне естественной точки зрения и высшим счастьем полагали стать матерью, сестрой или женой влиятельному мужчины. Самые свободолюбивые при этом хотели, чтобы их мужчина был учёным или художником, там была высока вероятность, что он не станет тираном, но обязательно должен быть сильным. И нужно отдать должное таким великим женщинам, именно благодаря ним такие сыновья своих матерей, как Александр Великий или Чезаре Борджиа не стали тиранами. Агрессивность и воинственность в них сочетались с нежностью и любовью к книгам, и это уже черты сверхчеловека.
 
Но сторонники консервативной революции не страдали таким раздвоением, и поэтому так или иначе они уходят от культа силы и сверхчеловека. Никто из них не уделил столько внимания, и в то же время не критиковал так много Ницше, как Хайдеггер. Последний выдвигает против Ницше довольно серьёзное обвинение, он обвиняет его в метафизике. Сам Хайдеггер мнит себя борцом с метафизикой. И эта позиция является действительно очень хитрой и тактически выгодной. Метафизика – это как раз то, что всегда отличало теоретического человека. Вера в Бога или в какой-то абсолют, вера во что-то потустороннее. Художник если и верит в подобные вещи, то воспринимает их чаще всего образно и всегда глубоко личностно. Например, пытается выстраивать какие-то личные отношения с Богом. При этом он может игнорировать Бога как концепцию, игнорировать огромную, неповоротливую касту жрецов. Так, например, верил в Бога Толстой. Церковь, разумеется, признала его веру ересью. Теоретический человек напротив смотрит на Бога как на своего начальника. Подобно священникам, которые относятся к Богу, как к суровому и безмолвному начальству. Бог для них – это своего рода небесный диктатор, который хорош только тем, что он незримый диктатор, и вообще находится в мире потустороннем. Понять его волю сложно, угодить ему ещё сложнее, поэтому за человеком сохраняется право на ошибку, право на грех. Да, Бога нередко называют отцом, но это всё равно официальный статус. Римских сенаторов официально называли отцами отечества, потом так же официально отцами стали называть церковных иерархов и святых. Художник же относится к Богу не как к официальному отцу, а как именно к личному отцу, как к своему близкому. Теоретический человек может сказать, что Бога нет, в этом случае он просто поменял своё начальство с незримого на зримое. Небесного Бога поменял на земного царя, парламент, полицию или академию наук. Художник, если отказывается от Бога, говорит: Бог умер, сострадание к людям убило его. Стоит ли говорить, что речь идёт в первую очередь о христианском Боге? Иудейский или исламский Бог не может умереть от сострадания, он в значительной степени равнодушен к человеку. Такой Бог может и спасти целый народ из рабства, и уничтожить подчистую население какого-нибудь города, вроде Содома или Гоморы. Но иудейского Бога победили римляне, а исламского – христиане. Христиане же победили и римлян, победили за счёт сострадания. Это был главный козырь их Бога. Бог страдающий, Бог сострадающий. Перед этим дрогнула и не устояла в своё время вся мощь Римской Империи. 
 
Христианский Бог тоже умирает. Но эта смерть Бога есть жертва ради спасения людей. Бог покончил с собой, дал себя убить из любви к людям. Теперь же Бог умер от бессилия спасти людей. Его сердце не выдержало того, что люди творят друг с другом. Самое интересное, что Ницше провозглашает такую смерть Бога ещё до ужасов первой и второй мировых войн. Христос умер, чтобы воскреснуть Богом. Спасающим, сострадающим, любящим Богом. Теперь Бог умер, чтобы воскреснуть сверхчеловеком, чтобы родиться антихристом. Сверхчеловек во многом подобен иудейскому Богу в том, что он в равной степени может быть и жесток и милосерден. Отличие лишь в том, что такой сверхчеловек не может быть один, это целая группа, и потому подобные благородные звери всё равно сдерживают друг друга, чтобы не допустить тирании. Стало быть, сверхчеловек – это в первую очередь художник, такая элита по определению не может быть варной и кастой в индийском смысле. Антихрист понимает Христа и даже любит его, он лишь не признаёт его. Ницше цитирует фразу, которую обычно приписывают одному из персонажей Достоевского: «Ведь если Бога нет, получается, всё дозволено».  Но эта формула несовершенна. Если Бога нет, то его никогда не было. Стало быть, всегда было всё дозволено, а ведь известно, что это не так. Поэтому Ницше говорит: Бог умер, и именно поэтому теперь всё дозволено. Отныне ничто не истина, всё дозволено. Бог умер, да родится же сверхчеловек. 
 
 
2
 
Однако Хайдеггер в своей статье «Слова Ницше «Бог умер»» пишет: «Слова «Бог мертв» означают: сверхчувственный мир лишился своей действенной силы. Он не дарует уже жизни. Пришел конец метафизике — для Ницше это вся западная философия, понятая как платонизм. Свою же собственную философию Ницше понимает как движение против метафизики — для него это значит против платонизма». И нельзя сказать, что Хайдеггер здесь не прав, но он поверхностно прав, он не уходит на глубину. У него получается, что Нише хоть и бросил вызов платонизму, но всё равно остался верен метафизике, только в её другой, более первородной форме. Так называемый платонизм – это высшая теология, идеализм, который является желанным гостем в любой религии, поскольку постулирует разделения мира на мир потусторонний и мир посюсторонний. Первый, соответственно, есть светлый рай, ну а посюсторонний мир есть лишь боль, грязь и мрак. Не будем разбирать здесь, действительно ли так всё было у Платона, но у неоплатоников и отцов церкви, например, у Августина Блаженного всё выглядит именно так: есть град Божий, часть которого – церковь, и есть мрачный и грязный град земной. Нередко это приводило к абсолютизму, мол один бог на небе, один царь на земле, но полноценные политические идеологии стали вырастать из философии Платона лишь на заре эпохи Просвещения. Чтобы совместить Платона с религией, нужно было ещё изрядно потрудиться, ведь в своём «Государстве» Платон назвал веру мнением, по сути, частной формой невежества, которому нет места в идеальному государстве. Ему противостоит логическое знание, которое есть свет, невежество же есть тьма. Христиане отбросили эту часть учения Платона и оставили другую, согласно которой, свет есть добро, а тьма есть источник зол. И лишь спустя два тысячелетия после жизни Платона возрождается его концепция, согласно которой свет – это знание, а невежество – это тьма, при этом сохраняется схема, согласно которой свет – это благо, а тьма невежества – это источник всех зол. И вот теперь платонизм получает политическое измерение, иными словами, на основе «Государства» Платона формируются политические идеологии, такие как либерализм, социализм и национализм. 
 
У Хайдеггера  всё выглядит так,  будто Ницше  в борьбе с платонизмом просто поменял начальство, с небесного на земное. Но всё равно остался на стороне метафизики, поскольку сохранил верность логической истине, закону тождества. Действительно, если как следует разобраться, то в основе каждой идеологии лежит некоторое логическое тождество, которое даже закрепляется в Конституции. У коммунистов таким тождественным субъектом является рабочий класс, у националистов – нация, у либералов – гражданское общество или хуже того – средний класс. Все эти субъекты формируются искусственно в рамках одной из просветительских идеологий. Каждая из этих идеологий разделяет теорию представительства, на которой основана бюрократия. Согласно этой теории, нация, рабочий класс или гражданское общество может делегировать кому-то полномочия с тем, чтобы делегаты стали знаком, обозначающим делегирующего субъекта. Так, если правитель какой-то страны объявляет войну другой стране, то говорят, что одна страна объявила войну другой. Правитель становится представителем, он становится знаком, обозначающим свою страну. Не говорят: нацистская партия развязала мировую войну, говорят, Германия развязала войну, хоть далеко не все германцы поддерживали нацистов. Такое представительство - это типичный закон тождества, который постулирует, что истина есть соответствие мышления действительности, или, ещё глубже, соответствие знака тому, что он обозначает. Как бы народ не был недоволен началом войны, он всё равно в этой логике представительства становится виновником этой войны. И эта логика представительства распространяется на всё, включая внутреннюю политику,  и в этом заключается тоталитаризм подобных идеологий. Ницше не является сторонником какой-либо из этих идеологий, государства Античности тоже не знали такой логики представительства, и всё-таки "воля к власти" Ницше – это логическое тождество,  это его метафизика. Так считает Хайдеггер, и в этом он непростительно близорук. Конечно, он не опускается до того, чтобы назвать Ницше националистом или предтечей нацистов. Ведь Ницше преодолевает платонизм. Платонизм в политике, кроме всего прочего, означает разделение на власть и источник власти. Например, у коммунистов источником власти является рабочий класс, но реальная власть принадлежит коммунистической партии, которая «является боевым авангардом рабочего класса»[устав РКПБ]. Та же самая логика представительства, хотя, в религиозных государства источник власти является вообще потусторонним. В большинстве современных Конституций источником власти объявляется народ, в России – многонациональный народ, а власть является как бы делегатом. Ницше избавляется от платонизма и выступает за чистую волю к власти, но Хайдеггер обвиняет его в том, что воля к власти так же стремиться к достоверности, является логическим тождеством, заменившим потустороннего Бога, а сверхчеловек является таким же тождественным субъектом, как гражданское общество, нация или рабочий класс, точнее им является лишь император. Короче, Ницше объявляется сторонником Римской империи. В Римской Империи ещё нет деления на власть и источник власти, но уже есть тождественный субъект в виде императора, народ же не является источником власти, он ещё представляет какую-то отдельную ветвь власти, которая, как и в случае с императором, сама для себя является и источником. Там ещё не сформировалась бюрократия. Воля к власти у Ницше как бы устраняет деление на власть и источник власти, но всё равно остаётся заложником логики представительства, поскольку император уже является полноценным представителем, знаком, обозначающим предмет Римского государства. Выглядит правдоподобно.
 
Всё это во многом связано с тем, как оба мыслителя: Ницше и Хайдеггер понимали истину. Хайдеггер считает, что Ницше понимает истину слишком классически, слишком по-римски, он в упор не хочет видеть ницшеанское «ничто не истина, всё дозволено». Он почему-то считает, что Ницше догматизирует понятие истины, как это делает формальная логика, как это делает метафизика. Для Хайдеггера метафизика начинается именно  с формальной логики и с древних римлян, у греков же, по его мнению, метафизики ещё нет, поскольку понятие истины там на порядок сложнее, чем в формальной логике. Греческая истина – алетейя не есть тоже самое, что достоверность, ложь ещё не является противоположностью такой истины. А вот  римское veritas уже своей главной противоположностью видит именно ложь, римская истина есть достоверность. Хотя, при ближайшем рассмотрении выясняется, что и у римлян всё не так просто. Но понимание истины мы разберём чуть позже. Главное, что по мнению Хайдеггера, воля к власти – это такое римское логическое тождество, некоторая космическая справедливость, как материя или Бог. Стало быть, Ницше вменяется в вину, что он абсолютизировал роль справедливости, это при том, что Ницше не устаёт утверждать, что справедливость не существует без несправедливости. "Свое «я» всегда поощряется за счет другого; «жизнь живет всегда на средства другой жизни», кто этого не понимает, тот не сделал по отношению к себе даже первого шага к честности." – утверждает он в своей «Воле к власти». Жизнь для Ницше по своей сути аморальна, более того, в этом заключается само определение жизни. Жизнь жестока, жизнь болезненна, жизнь аморальна. Но всё же опять нельзя сказать, что Хайдеггер превратно понимает Ницше, он понимает его лишь поверхностно. В «Генеалогии морали» Ницше описывает два вида морали: мораль рабов и мораль господ. В морали рабов все ценности безусловны, догматичны, мораль господ отличается тем, что в ней все ценности условны. Кстати, латинское слово veritas, которое переводится как истина, у Цицерона имеет ещё и другой перевод – договор. Таким образом, истина – это то, о чём договорятся люди, что они принимают за истину. Это мораль господ. Откуда здесь взяться метафизике и какому-то догматизму? 
 
Таким же образом, как и в случае с моралью, у Ницше раздваиваются очень многие понятия, что существенно усложняет его язык. Например, есть два понятия варварства – античное и современное, новое. Современное варварство фактически стало синонимом дикости, и Ницше восхищается таким варварством и поднимает его на щит. В другом месте он наоборот презирает варварство, как его презирали греки. Но по отношению, например, к персидским или карфагенским варварам как раз древние греки были дикарями. Стало быть, в Античности варварство и дикость – это далеко ни одно и тоже. Варвар отличается от дикаря так же как домашнее животное отличается от дикого. Ницше в своих сочинениях пользуется одновременно двумя словарями – Античным и новым, и зачастую не понятно, каким словарём он пользуется  в данный конкретный момент. А ведь эти два словаря очень многие понятия используют в прямо противоположных значениях. Как было указано выше в случае с варварством. Это в своё время позволило Ясперсу – другу Хайдеггера обвинить Ницше в том, что его вообще можно толковать, как душе угодно, поскольку на каждое высказывание можно всегда найти прямо противоположное в другом или даже в этом же сочинении. Якобы Ницше является мыслителем-Протеем. Поверхностно Ясперс, конечно, прав, но нужно понимать, что подобная языковая игра у Ницше – это шифр, разгадать который можно очень легко, если за дело берётся художник, но который никогда не будет под силу разгадать теоретическому человеку. Ясперс – это теоретический человек, как Хайдеггер или как Сократ – первый теоретический человек. 
 
Итак, что касается воли к власти, то здесь Ницше так же пользуется двумя словарями. В первом словаре воля к власти действительно суть абсолютная ценность, которая всегда скрывалась за масками всех религий и идеологий. Религия таким образом – это лишь воля к власти жрецов, но не индивидуальная, а коллективная воля. Здесь отдельный человек даже жертвует собой ради процветания своей корпорации. Но ведь это не более чем конформизм. Ницше разоблачает метафизику, поскольку утверждает, что за любой метафизикой всегда скрывалось стремление к корпоративно-кастовому обществу. Под корпорациями-кастами я здесь имею в виду специализацию, джати в современном азиатском смысле. Специализацию, которая передаётся по наследству. Собственно говоря, не нужно далеко ходить, возьмём наиболее близкую к нам метафизику материализма, которую взяли в своё время на вооружение наши большевики. Не прошло и сотни лет, как они сформировали жёсткую корпоративно-кастовую систему, на подобии азиатской кастовой бюрократии. Правда,  такое общество не является кастовым в полноценном азиатском смысле, здесь касты представляют собой некоторые корпорации, что есть явление исключительно европейское. Это всё первая воля власти. Однако здесь на сцену выходит второй словарь, и выясняется, что есть ещё одна воля к власти. Воля к власти единиц, которая не знает никакого конформизма. Для этой воли к власти даже власть не является безусловной ценностью. То есть, власть здесь бывает разная, и проявлений у неё может быть чрезвычайно много. Это не какие-то должности в бюрократической машине, это в некотором смысле ручное управление, которое легко спутать с тиранией, но не будем торопиться с выводами. 
 
 
3
 
Причина расхождений между Ницше и Хайдеггером в действительности гораздо глубже, чем банальная близорукость теоретического человека. Оба мыслителя являются противоположностями в одном, принципиальном вопросе – в понимании древних греков и в первую очередь в понимании того, что такое греческий полис. Тем, кто ставит имя Хайдеггера в одном ряду с именем Ницше, не помешало бы изучить, как тот и другой понимали сущность греческого полиса. А понимают они её прямо противоположным образом. Прислушаемся сначала к Хайдеггеру, в своём "Пармениде" он пишет: 
 
"Сущность того, что обозначается словом "полис", а именно политейя, сама не определяется «политически» или, по крайней мере, не сводится только к «политическому». В полисе так же мало «политического», как в самом пространстве — чего-то пространственного. Сама полис — это только полюс того, что обозначается словом , только способ, каким бытие сущего в своем раскрытии и сокрытии определяет для себя то «где», в коем остается собранной история человечества. Поскольку греки по своей сути являются совершенно неполитическим народом, поскольку их человеческая природа изначально определяется только в ракурсе самого бытия, то есть из алетейи, только они могли и именно они должны были прийти к основанию полиса, основанию таких мест, в которых имеет место собирание и сохранение алетейи". 
 
И сравним с тем, что в своём сочинении "Греческое государство" пишет Ницше про политичность греков: "Греков же, ввиду единственной солнечной высоты их искусства, мы уже представляем себе как "политических людей в себе"; и действительно, история не знает второго примера такого ужасного разнуздания политического стремления, такого полного приношения в жертву инстинкту государственности всех других интересов - в крайнем случае можно сравнить и по тем же причинам выделить таким же титулом людей Ренессанса в Италии". 
 
Итак, для Хайдеггера греческий полис сам по себе явление совершенно аполитичное. Само слово полис он переводит довольно банально, как полюс. Полис - это полюс, вокруг которого концентрируется жизнь древнего грека. Не более того. Хайдеггер вообще довольно часто выглядит банальным, но это делается лишь ради спасения просвещения и очищения его от метафизики. Метафизика - это невежество, которое вторгается в мир света и постепенно захватывает его в процессе просвещения, преодолеть метафизику, значит, изгнать элементы тьмы из мира света, сделать невозможной историческую инфляцию просвещения. Чистый свет, не знающий соприкосновения с тьмой, сохранить проще, для этого нужны лишь тепличные условия, как в аналитической философии, а вот сохранить просвещение, которое на каждом шагу сталкивает свет знания с миром невежества, крайне сложно. Ещё у Платона философ, выбравшись из тёмной пещеры в мир света, должен затем непременно вернуться в пещеру для просвещения тех, кто остались во тьме, метафизика же наоборот делает просвещение заложником тьмы, так и рождается этот буржуазный индивидуализм, мол тот факт, что мудрец вышел из пещеры и есть его знание, а вовсе не то, что он хочет сказать. И вот Хайдеггер снова берётся поставить границу между тьмой и светом, но сделать это иначе, чем сделал Платон. Платон, помнится, свет знания сравнивал с бытием, а невежество с небытием. Хайдеггер вырабатывает новое понятие бытия - здесь-бытие, которое находится между бытием и небытием, между платоновскими мудростью и невежеством. Теперь граница между знанием и невежеством проходит не между бытием и небытием, а между бытием и сущим, при этом сущее само находится на границе,как свет, уже смешанный с тьмой, полусвет. Чистый свет - это бытие, его может достигнуть лишь здесь-бытие, а чистая тьма вообще не существует, она присутствует лишь как градиент. Но для греков и чистый свет не существует, слишком тесно уж греки взаимодействовали с варварами и часто участвовали в тех зверствах, что творили друг с другом варвары. Если греки считали себя в праве поступать с варварами по-варварски, это не значит, что они считали себя носителями чистого света, это говорит о том, что они были такими же невеждами-варварами в борьбе с другими варварами, и отличались лишь тем, что между собой они варварами не были. В чём, по сути, главная ошибка Хайдеггера в понимании греческой политики? Хайдеггер опирается на Платона, на его "Государство", в оригинале "Политея". Здесь сочинение Платона представляет собой проект идеального полиса, который однако невозможно реализовать на практике. Утопия. Но "Тем не менее именно бытие и только оно предстает как топос (место) для всего сущего, и тогда платоновская «Политейя» — не «утопия», а как раз нечто прямо противоположное, а именно метафизически определенный топос сущности полиса. Его политейя — это припоминающее вхождение в сущностное, а не планирование в фактическое". - говорит Хайдеггер. Вспоминаются слова Дугина, который утверждает, что вообще любое государство - это республика Платона. Я с этим могу согласиться лишь отчасти и переформулирую это выражение как " любая бюрократия - это республика Платона". 
 
По Хайдеггеру, политея Платона - это просто метафизическое обобщение греческого полиса. Эта сущность предшествует политическому, но сама не является политикой. Выглядит правдоподобно, если исходить из Платона и забыть Аристотеля. А ведь именно Аристотель пишет трактат, который так и называется "Политика". И согласно Аристотелю политика - это искусство управления полисом. И тогда мы вынуждены признать, что прав был всё-таки Ницше, для которого грекам присуще "ужасно разнузданное политическое стремление". Политика, как искусство управления полисом - это основа жизни древнего грека. Что же понимает под политикой Хайдеггер? Для него, очевидно, политика - это борьба различных идеологий просвещения, как правые, левые или либералы. Иными словами, политический балаган, известный как борьба партий и различных бюрократических группировок, которая возобладала именно в эпоху Просвещения, то есть не так давно по меркам истории. Но как? Ведь это именно Хайдеггер упрекает Ницше в том, что тот сделал свою философию заложником Нового времени. Вероятно, для Хайдеггера, как и для христиан, хоть и не так, как для них, явление просвещения шире того, что под ним стали понимать в эпоху Просвещения , это свет, выходящий далеко за пределы Нового времени. Для Хайдеггера просвещение начинается ещё с Парменида, и по сути, все сочинения Хайдеггера, направленные против метафизики, посвящены вопросу очищения света бытия от метафизики. В этом вся суть его критики Нового времени. Здесь, в Новое время просвещение превращается в Просвещение и потому уже не является чистым, оно смешано с метафизикой и опосредовано техникой. Поэтому и против Ницше Хайдеггер выдвигает обвинение в метафизике. Ницше не проводит межу между метафизикой и просвещением, для него они в равной степени враги искусства. Значит ли это, что философия Ницше является метафизической? Вовсе нет, это лишь означает, что она не является светской. 
 
Хайдеггер с самого начала исходит из неполного понимания жизни древних греков и того, что такое греческий полис. Для него греческое общество - это своего рода корпоративно-кастовое общество. Такое же, как в "Политейе" Платона. Даже хуже, поскольку в идеальном государстве Платона правят философы. Для Хайдеггера философы правят только тогда, когда государство раздроблено, когда много государств борются и воюют между собой, а философы кочуют между ними, оставаясь всегда над схваткой. Хайдеггер просто боится высказать это вслух, ведь получается, что себя, как философа, он причисляет к высшей касте. А вот его последователь - Дугин, например, не боится, и открыто причисляет себя к высшей касте философов (брахманов) и выступает за кастовое общество. Однако Ницше ещё в "Греческом государстве" очень умело возражает этой азиатчине: " Платон смотрел через ужасающе разрушенную герму тогдашней государственной жизни и открыл в ее ядре нечто и до сих пор божественное. Он думал, что можно вынуть этот божественный образ и что ужасная, варварски искаженная оболочка не принадлежит к сущности государства; все усердие и благородство его политической страсти устремились на эту веру, на это желание - то этого пыла он сгорел. Изъян же, состоящий в том, что в своем совершенном государстве он поставил на высшую точку не гения в его общем смысле, а лишь гения знания и мудрости и что гениальных художников он вообще исключил из своего государства, - этот изъян был прямым последствием сократовского суждения об искусстве, которое Платон присвоил себе в борьбе с самим собою". Это возражение можно отнести не только на счёт Платона, но и насчёт Хайдеггера. Поскольку в его идеальном уже не государстве, а обществе поэты и художники нужны лишь для того, чтобы другим языком говорить истину. Говорить языком мифа, языком искусства, словом - языком лжи.
 
 Для греков ложь не является противоположностью истины и даже очень может ей помогать. Такой полезной ложью Платон в "Государстве" называет миф. Миф же в свой черёд является противоположностью просвещения. Однако, когда Хайдеггер говорит, что мифос, логос и эпос - это синонимы, лишь разные способы сказать одно и то же, он тем самым пытается выйти за пределы борьбы мифа и просвещения к тому, что якобы их объединяет – к свету знания. Скепсис по отношению к Просвещению был присущ всем теоретикам консервативной революции, к которым принадлежал и Хайдеггер. По сути, они упрекали Просвещение в индивидуализме и отстаивали миф, как коллективизм. Хайдеггер, по сути, выходит на новый уровень, пытаясь объединить миф и логос, отказывается рассматривать философию как традиционный переход от мифа к логосу и оба этих понятия пытается объединить в один просвет бытия, в один единый свет знания, из которого рождается иное, очищенное от метафизического невежества просвещение. Воистину, Хайдеггер – самый двусмысленный теоретик консервативной революции, он настолько отдалился от самой идеи практического осуществления революции, что превзошёл даже своих товарищей по клубу, которые хоть и не занимались активной политикой, но пытались хоть что-то делать для осуществления своих идеалов. В этом Хайдеггер действительно уподобляется Платону и даже идёт дальше него в область теории, поскольку даже не мыслит никакого образцового государства для философов, даже маленького философского Ватикана он не допускает, поскольку это слишком много государства, а следовательно, метафизики, слишком мало феодальной раздробленности. В этом причине расмежевания Хайдеггера с католиками и в этом главная проблема консервативной революции. Они не могли, не знали как говорить с народом, да и не очень этого хотели, в отличии от нацистов, которые на каждом шагу воровали и извращали все идеи консервативной революции, но при этом владели языком, на котором можно говорить с широкими массами. Консервативная революция превратилась в своего рода элитный клуб, который вынужден был в конечном итоге примкнуть к нацистам, и когда союз с нацистами из-за тупого озверения последних стал невозможным, единственное, что могли предпринять консервативные революционеры – это покушения на жизнь Гитлера. К сожалению неудачные, но сам выбор такой политики говорит о том, что деятели консервативной революции и сами понимали, что не могут говорить с народом и вести его за собой, им нечего предложить народу. 
 
Ницше здесь выгодно отличается от консервативной революции, поскольку, при всём его эстетизме и аристократизме, он, тем не менее, всегда стремился говорить с народом. Впрочем, этим художник и отличается от философа, философы могут замкнуться на себе и стать закрытой сектой, но художники, даже самые элитарные, всегда вынуждены обращаться к народу и черпать вдохновение из народа. В наше время ещё в ходу какое-то деление на элитарное и массовое искусство, которое возникло сравнительно недавно и было совершенно неизвестно грекам. Греческая трагедия, на представлениях которой присутствовали все граждане полиса, некоторые из которых даже не умели читать, да ещё потом голосовали за лучшую трагедию, это массовое искусство или элитарное? А поэты-рапсоды, которые лишь пересказывали народные предания. Ни один современный, так называемый элитарный художник не может дорасти до этой поэзии, ни один драматург ещё не поднялся выше греческой трагедии. Да и любой великий художник, по сути, всегда являлся ещё и народным. В этом плане консервативный революционер Эрнст Юнгер был гораздо понятнее немцам, чем тот же Хайдеггер, понятый лишь вполне определённому кругу. Юнгер был ещё и художником, но его творчество существенно выходит за пределы движения консервативной революции. Впрочем, очень многие сторонники консервативной революции не были теоретическими людьми, а были напротив людьми действия, взять хоть великого полковника Штауфенберга. И по сей день в Берлине стоит посвящённый ему памятник. И всё-таки, здесь ещё имеет место некоторое разделение труда на людей теории и людей дела, как и в любой политической партии просвещения. Но при этом они неоднократно высказываются против просвещения и вообще зачастую предпочитают логосу миф. Правда, критика просвещения ограничивается лишь критикой индивидуализма, якобы просвещение отрицает коллективизм. Очевидно, с этой же целью миф превозносится выше логоса. Логос порождает индивидуализм в виде, например, авторского права, а у мифа никогда не известен автор. Между ними стоит ещё художественный рассказ – эпос, у которого вроде есть автор, но зачастую, как в случае с Гомером, это лишь псевдоним, а настоящее имя неизвестно. Эпос находится на границе между мифом и логосом. Но ведь сама типичная схема движения от «мифа к логосу», из которой якобы родились науки и родилась философии – была придумана Платоном, то есть эта дилемма на миф и логос находится внутри просвещения и сама является мифом, так же как и деление на коллективизм и индивидуализм, альтруизм и эгоизм и т.д. 
 
Философия Ницше уже по своей сути является политической, и потому является художественной. Политической потому, что понимание человека у Ницше такое, какое обычно встречается у политических философов. Человек здесь предстаёт, как существо от природы злое, коварное, лживое, это оправдывает нужду в государстве, которое должно сдерживать эту изначальную человеческую "порочность". Но Ницше скептически смотрит на государство, и потому у него уже исчезает грань между философией и политической философией, циничный взгляд на человека распространяется на всё, проникает всюду. Скептицизм по отношению к государству лишь подчёркивает особые политические взгляды Ницше: для него всё есть политика, он сторонник политической непосредственности. Как он ещё сам говорит про древних греков: политической разнузданности. В греческом полисе тоже всё социальное - это политическое, сам человек определяется, как политическое животное. Всё это обусловлено тем, что нет разделения между источником власти и властью, между гражданским обществом и государством, между поданными и представителями. Каждый гражданин непосредственно участвует в управлении полисом, то есть политика есть самоорганизация, она есть всё, и в тоже время ничто. И в этом же заключается художественность философии Ницше. Ведь тоже самое, что и он, делали на греческой сцене великие комедианты. Они в лицо толпе говорили о её порочности, чиновникам говорили о их продажности, всех выставляли дураками и высмеивали. Такое могут себе позволить только шуты, в этом сила смеха, созидающего политическую непосредственность. Ницше, при том, что он выглядит обвинителем человечества, клеймящим его позором, тем не менее, этому же порочному человеку хочет дать реальную, непосредственную власть, разнуздать его, чтобы пороки людей, выставленные напоказ, сдерживали друг друга и создавали тонкое политическое равновесие. 
 
Главная проблема всей консервативной революции и в частности Хайдеггера в том, что они от начала и до конца остаются убеждёнными европоцентристами. Это хорошо видно из  «Чёрных тетрадей» Хайдеггера. Если нельзя назвать его последовательным нацистом, то европоцентристом он точно был, и это значительно отдаляет его с одной стороны от понимания философии Ницше, с другой стороны – от понимании античной Греции. Хайдеггер превозносит миф, как особый способ сказания, наиболее близкий к бытию. Но здесь нужно понимать, что тот миф, о котором говорит Хайдеггер – это исключительно древнегреческий миф, точнее такой миф, который мы знаем. Что мы можем знать о подлинном древнегреческом мифе, если такой когда-то существовал? От чистого мифа, если он вообще был, до нас дошли только обрывки, лоскуты, по которым с трудом можно что-то реконструировать. Наиболее полную картину греческого мифа нам дают Гомер и Гесиод – поэты, и именно их поэтические сочинения являются главными источниками по изучению греческой мифологии. То есть, мы изучаем не чистый миф, а миф поэтически обработанный, и даже научно обработанный, поскольку греческая поэзия – это ещё и наука. Можно проследить прямую связь между математикой и ритмической поэзией, и эта связь генетическая. В «Трудах и днях» Гесиода можно найти уже зачатки реформ Солона и Ликурга, а эти реформы были бы невозможны без математики. Только счёт позволял заново поделить землю и простить часть долгов. Само математическое понятие долга и процента мы находим впервые у Гесиода. 
 
Хайдеггер выделяет три основных способа сказания: мифос, эпос и логос. Но если приглядеться, легко можно увидеть, что первые два в чистом виде у греков нигде не встречаются. Хайдеггеру не нравится слово «мифология», поскольку миф и логос объединены в одно слово, что, якобы вносит путаницу. Но известный нам греческим миф – это именно мифология, научная обработка какого-то более древнего, хтонического и неизвестного нам мифа. Чистый миф нельзя найти даже на Востоке, уже здесь он передаётся через какой-то эпос. Но от античной культуры нам не досталось даже  никакого целого эпоса. Аристотель в «Поэтике» упоминает великое множество эпосов, которые были в ходу в его время, но совершенно не пользовались популярностью. Тогда их ещё можно было читать, до нашего времени они не дошли. А Гомер дошёл, и уже тогда он пользовался наибольшей популярностью. Почему? Аристотель тоже задаётся этим вопросом и приходит к выводу, что секрет популярности Гомера заключается в крайней драматичности его эпоса. Драматургию тогда ещё не изобрели, но Гомер как бы предвосхищает её изобретение. Он пишет захватывающе, пишет увлекательно, активно использует прямую речь. Это не чистый эпос, это эпос, смешанный с логосом и логосом обработанный – трагедия. Чистый эпос можно встретить на Востоке, например, Махабхарата, и он читается на порядок менее увлекательно, чем эпос Гомера, и совсем не драматично. Тоже можно сказать и про Гесиода, хоть у него драматизма на порядок меньше. И таким образом легче предположить, что подлинная античная Греция, а вместе с ней и Европа начинается не с мифа, а с отказа от мифа, с его интеграции с логосом и с драматического эпоса. Происходит своего рода подмена мифа мифологией, гнозиса логосом. И движение происходит не от мифа к логосу, а от мифологии, как гибрида мифа и логоса к трагедии, как гибриду логоса и эпоса. Но это уже не имеет отношения к философии и к науке.
 
Итак, крах консервативной революции связан в первую очередь с её внутренним противоречием. С одной стороны имеется дилемма на коллективизм и индивидуализм, в которой предпочтение даётся коллективизму, с другой стороны, нет никакого желания и умения разговаривать с народом, то есть с коллективом и с массой. Те же фашисты своим обещание ввести 8-часовой рабочий день тут же увлекли за собой широкие народные массы, до поры они готовы были проявлять гибкость, чтобы угодить народу, а зачастую занимались банальным популизмом. Фашисты украли много полезного у консервативной революции, например, их критику Просвещения, или идею Третьего Рейха, и использовали их в своих низких и грязных целях. А что могли предложить народу деятели консервативной революции? Ницше, например, в отличии от них, мог предложить ему самое главное – власть. Там, где исчезает деление на власть и источник власти, где исчезает метафизика политического субъекта и логика представительства, остаётся только непосредственное управление. То есть управление без бюрократии. В греческом полисе каждый закон принимался собранием граждан, при этом не важно, является ли политический режим народовластием, как в Афинах, или аристократией, как в Спарте. И там и там в управлении принимают участие все граждане, просто в Спарте это военные и политики – крупные землевладельцы, а в Афинах это ещё и мелкие землевладельцы и безземельные ремесленники. Именно это Ницше и называет невиданной политической разнузданностью. Даже в судах нередко принимало участие полное собрание граждан, которое играло роль присяжных, а нередко голосованием выносило приговор. Многие должности избирались по жребию, это было не только при народовластии, это имелось повсюду. Иными словами, нет никакого представительства, никакой депутации, власть и источник власти полностью совпадают, как совпадают воля граждан и их делегатов. Если в Спарте источник власти аристократия, то она же является и действующей властью, если в Афинах источник власти – народ, то народ непосредственное управляет на народных собраниях. Нет столь привычного для просвещения разделения на власть и гражданское общество. Это, конечно, совсем не то, что 8-мичасовой рабочий день, но вместе с тем и нечто большее. Здесь вообще исчезает необходимость работать за зарплату. Чиновники, например, при непосредственном управлении не получают зарплаты и почти не получают дотаций из бюджета. В Римской Республике вообще не было  государственного бюджета. Конечно, это сопровождалось коррупцией, или иными словами – кормлением, не было разделения между властью и бизнесом, но частая ротация и мощные социальные лифты,  уже в императорский период позволяющие даже детям рабов становится императорами, долгое время не позволяли республике скатиться к тирании. И те народы, которые ещё близки к своим корням, вне всяких сомнений, между бюрократией, даже идеальной, работающей как часы, если такая вообще возможна, и между непосредственным управлением всегда выберут непосредственное управление.
 

Страницы: 1 2 3