Сергей Пациашвили

Ницше и теория эволюции.
Избыток против дефицитности
 
 
 
В бессознательных глубинах западной цивилизации были рождены две парадигмы оценки и восприятия биологического разнообразия природы и человека. Дарвиновская теория эволюции, ставшая в наше время основой биологической науки, построенной на презумпции дефицита природных ресурсов, и «учение Ницше», ставшее в наше время непризнанной и маргинальной для науки, так как предполагает презумпцию изобилия живой природы. В данной статье предлагается поразмышлять о соотношении этих двух парадигм в наше историческое время и об их перспективах для будущего развития российской и мировой науки.
 
Среди всех известных философий и течений мысли учение Ницше всё ещё предстаёт некоторым исключением в том смысле, что по поводу его сути до сих пор нет однозначной позиции. Что такое есть учение Ницше? Иногда эта неопределенность даже ставится в заслугу великому немецкому мыслителю, - тем самым подчёркивается его номадизм, который стал модным во Франции лишь спустя сто лет после его жизни. Но за этим французским номадизмом нередко скрывается банальная культурная всеядность, отсутствие определённого стиля и настойчивое нежелание его иметь. У этой фобии есть свои основания, поскольку наличие определённого стиля может быть довольно опасным. Любое общественное движение, будь то иезуиты, нацисты или марксисты – в первую очередь сильно своим стилем, а не своими догмами. Догмы без стиля – это душа без тела, это речь без интонации, без мимики, без жеста, в то время как иной раз жест или интонация может сказать на порядок больше, чем слово. Стиль опасен – это действительно так, но отсутствие стиля, всеядность – это тоже некоторый, не менее опасный стиль. Всеядность опасна тем, что она смешивает всевозможные стили и формы, тем самым она дрессирует человека. Среди всевозможных способов дрессировки помимо хлыста и соблазна следует упомянуть ещё подмену рациона питания. Ведь это может показаться странным, что хищники, прирученные человеком, едят хлеб, пьют коровье молоко и т.д., хоть и от мясной пищи они тоже не откажутся. В целом дикий родственник любого нашего домашнего животного всегда будет более разборчив в еде и более настойчив в своих повадках. Опасен ли дикий зверь? Конечно, опасен, но не для самого себя. Клыки и когти – это отличное средство защиты вида, даже если особи периодически используют эти клыки и когти против собратьев по виду. Дикий человек не более опасен для себя и человечества, чем любой дикий зверь опасен для своего вида. Меж тем, дикость – это всегда некоторые уникальные повадки, которые зачастую по беглому взгляду позволяют определить принадлежность особи к той или иной стае, племени, школе. Тоже самое, что стиль.
 
Итак, вопрос принципиальный, есть ли у Ницше стиль или у него есть лишь смешение стилей, занимается ли он только пародией и цитированием, или претендует на самобытность? Оговоримся сразу, что, говоря о стиле мыслителя, мы имеем в виду исследовательский стиль, а не художественный, которого может быть в избытке даже у самого пустого мыслителя. Это важно, так как художественные достоинства текстов Ницше нередко затмевают их исследовательский вектор. Мы полагаем, что у Ницше есть свой исследовательский стиль и можем предположить, в чём он заключается. Исследовательский стиль философа, в отличии от стиля художника, политика или священника, заключается в некоторой прочной двойной связи с каким-то течением в науке. В качестве примера можно привести марксизм, который укоренён в исторической науке, причём в одной, на наш взгляд, в самой вредной её парадигме – в материалистической понимании истории. По сути, всё это материалистическое понимание умещается в первых предложениях первой главы «Манифеста коммунистической партии». «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов. Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов» . Дальше уже марксизм разветвляется, и одни марксисты полемизируют с другими, но все они так или иначе сходятся на признании исторического материализма, то есть на признании приведённой выше цитаты. Собственно, в этом и заключается причина того тупика, в который зашёл современный марксизм – это тупик исторического материализма. Разные марксисты уже не находят общих точек соприкосновения, не могут даже объединиться в одну или хотя бы две партии внутри одной страны, не могут поднять общее знамя, и всё потому, что рушится самое научное подспорье марксизма. В наше время невозможно считать, что историю до сих пор вершили скупцы и мелкие эгоисты, а все благородные люди были лишь у них на подхвате. Материалистическое понимание истории становится ненаучным, история так и не стала наукой наук, как мечтал Маркс. Если мы возьмём пример Канта, Декарта и прочего философа, то здесь всё будет на порядок проще, поскольку «научным» подспорьем у них у всех была теология. Углубимся ещё в прошлое и увидим философов-алхимиков. И это ведь тоже была ошибочная опора, в наше время теология или алхимия уже не может считаться наукой. Но это не является опровержением философии Канта или Декарта. Ведь речь идёт именно о путеводной нити интерпретации, а не о детерминанте. Связь Канта с теологией, например, это всегда двойная связь, и черпая что-то из этой области знания, Кант пытается что-то в неё и привнести, что-то новое, с чем официальная теология вообще, скорее всего, не согласится. Но, зная, что Кант был протестантом, мы можем как-то определённо понимать значение его терминов и направление его мысли. И на этой почве становится возможной конструктивная дискуссия между разными кантианцами, скажем, между неокантианцами и феноменологами. 
 
Для того, чтобы была возможна конструктивная дискуссия вокруг учения Ницше, нам необходимо так же найти некоторую подпорку в науке, некоторую лестницу, по которой поднимается ницшеанство, и одновременно в процессе поднимания ещё и строит эту лестницу.Словом, нужно найти науку или течение в науке, с которым философия Ницше находится в постоянном диалоге, на которую пытается повлиять и влияние которой испытывает на себе.Не обязательно это течение в науке должно быть истинным или признанным, но, найдя его, мы, наконец, сможет избавиться от бесчисленных профанаций, которым подвергаются отдельные понятия философии Ницше, вырванные из контекста. Разумеется, нам, как ницшеанцам, хотелось бы, чтобы это течение оказалось истинным, забегая вперёд, следует сказать, что меньше всего профанаций и ложных толкований испытывало на себе понятие дарящей добродетели, поэтому от него легче начинаться двигаться в сторону какого-то оригинального контекста. Научное же подспорье в философии Ницше есть то, что представляют собой его регулярные и вполне однозначные выпады против дарвинизма и теории эволюции. В первую очередь искать их следует в прижизненно изданных сочинениях, как «Весёлая наука» или «Сумерки кумиров». Сложнее с книгой «Воля к мощи». Эта книга была составлена не самим Ницше, а как компиляция его черновиков, в которых зачастую Ницше просто цитирует буквально или по памяти какого-то другого автора, но не указывает источник цитирования, как это часто бывает в черновиках. Составители книги приняли это за чистую монету, из-за чего и возникла эта атмосфера номадизма мысли автора, когда в одном месте в книге «Воля к мощи» можно встретить поддержку теории эволюции, в другом выпады против неё, в том числе и с позиции самозарождения (где узнаётся уже рука Шопенгауэра), а в третьем месте выпады против неё с позиций принципа гандикапа. Поскольку третье встречается и в прижизненно изданных сочинениях Ницше, то мы будем ориентироваться именно на эту позицию. 
 
Итак, теория эволюции – священная корова современной биологии. Кажется, что если её убрать, то биология остановится и прекратит своё развитие, как наука. Тем не менее, биология так и не доказала ещё теорию эволюции. Доказано, что одни виды происходят из других видов – это факт, доказано, что человек тоже произошёл из какого-то другого животного вида, фактом являются генетическая наследственность и многое другое. Но это всё не эволюция. До Дарвина теорию о происхождении одних видов из других вообще называли трансформизмом, а не эволюционизмом. Теория эволюции, будь то дарвинизм или теория генетического дрейфа, утверждает не просто происхождение одних видов из других, она утверждает, что главным фактором этого процесса является адаптация к дефицитной среде. Теория эволюции в биологии подобна теории эфира в старой механике. Когда теория эфира была упразднена, физика нисколько не остановилась и не пострадала, электрический ток продолжил течь по проводам так же, как он тёк до теории относительности Эйнштейна, эксперименты продолжили так же проводиться, лаборатории так же функционировали. Существование эфира никогда не было доказано физиками, а эксперименты, которые могли доказать его существование, в конечном итоге поставили теорию эфира под сомнение. Нечто подобное происходит с теорией эволюции. Больше века в неё просто верили, а когда сконструировали эксперимент, способный её подтвердить, то этот эксперимент в конечном итоге поставил под сомнение теорию эволюции (URL: https://www.eurekalert.org/pub_releases/2020-09/udg-bhc092120.php). По крайней мере, данный эксперимент ставит под сомнение эволюционное объяснение биологического разнообразия. 
 
Откуда в природе такое разнообразие видов и почему невозможен один, доминирующий вид? Раньше синтетическая теория эволюции давала ответ на этот вопрос, но поставленный эксперимент отбросил эволюционную интерпретацию.Эволюционная теория биоразнообразия строилась на предполагаемом компромиссе между теми видами, которые живут в условияхдефицита пищи и высокой мобильности, и теми, которые живут в условиях избытка пищи и мало передвигаются в пространстве. При этом вторые тоже живут в дефиците, в первую очередь в дефиците приятных ощущений, говоря по-человечески, в дефиците удовольствий, к которым они приучены. Но это всего лишь две разные системы дрессировки: дрессировка болью и дрессировка удовольствием. В первом случае болевой порог понижается путём насилия и лишений, во втором – путём взращивания зависимости от каких-нибудь сильных удовольствий, как алкоголь или наркотики. Следовательно, для одних видов, дрессированных болью, само отсутствие боли – это уже награда, способная вызывать чувство удовольствия, для других лишение удовольствий – это самое тяжёлое наказание. Среди первых можно назвать собак, которые воспитаны стражами, ко вторым относится домашний скот, который растят на убой. То есть этот так называемый компромисс создал сам человек, а потом он предположил, что почему-то в дикой природе должен действовать такой же компромисс между двумя типами видов. Но эксперимент, на который мы сослались выше, берёт вид, который до этого всегда жил в условиях недостатка пищи и перенёс его в условия избытка пищи. Предполагалось, что в новых условиях он не сможет выжить. Эксперимент показал, что вид вполне успешно существует и в новых условиях. Стало быть, «разделение труда» в дикой природе происходит по-другому, совсем не так, как оно происходит у одомашненных видов, не как предполагает теория эволюции. И теперь перед биологами снова встал вопрос: почему же тогда вообще возникает это «разделение труда», если эксперимент показал, что любой вид может существовать в разных условиях? По логике теории эволюции, такая способность неизбежно должна привести к тому, что появится такой вид, который сможет занять все ниши в природе и стать доминирующим видом. Но почему-то ни один вид не проявляет такой воли к присвоению и доминированию, что ставит под сомнение всю теорию эволюции. 
 
Теория эволюции в биологии играет роль цемента или строительных лесов, она тот полюс, вокруг которого собираются все многочисленные научные открытия, эксперименты и факты, которые сами по себе вполне релевантны и без теории эволюции. Иными словами, эволюция занимает то место, которое обычно занимает философия, она суть некоторая базовая парадигма. Только вот теория адаптации к дефициту никак не сочетается с философией в принципе, поскольку философия ещё с самого начала всегда исходила не из дефицита, а из изобилия. Такие античные понятия, как архе, фюзис и даже само бытие – это в некоторой степени рог изобилия, из которого происходит весь мир или какая-то область мира. Это оказывало влияние и на психологический тип философа, который всегда возвышался над суетой быта и дефицитной повседневности. От священника философ отличается тем, что он ещё исследует эту повседневность, от учёного в современном смысле науки (science) философ отличается тем, что не растворяется в этой повседневности и не позволяет ей подчинить себя её скупым правилам. 
 
Итак, прав был Ницше или он заблуждался, но у нас есть лестница, по которой мы можем взобраться к чертогам его мысли. Философия Ницше исходит из античного понимания жизни и дикой природы, как рога изобилия. В древности дикая природа представляла собой нечто священное именно потому, что дикое животное виделось человеку заведомо существом счастливым и лишённым зависти. Именно поэтому нередко боги имели в себе животные черты или превращались в животных, или дикие животные становились тотемами и предметами культа. Бог в древности – это всегда в каком-то смысле дикое животное или образцовый дикий человек. И Ницше хорошо понимает эту связь между священным и дикой природой.При этом Ницше не признаёт теорию самозарождения и религиозного креационизма, он отстаивают свою, иную теорию происхождения видов и всего биологического разнообразия. Если коротко, одним из ключевых факторов такого разнообразия является элементарный жребий, ДНК-рандом. Современные биологи, конечно, признают какую-то роль случая в биологических процессах, но у Ницше эта роль случая преувеличена в значительной степени настолько, что она в конце концов не оставляет места для других теорий биологического разнообразия. В отличии от ДНК-рандома, теория эволюции создаёт сложнейшее объяснение биологического разнообразия, которая объясняет, почему дикая природа, страдая от жесточайшего дефицита и подчиняясь законам Мальтуса, не следует советам Мальтуса по выживанию в условиях дефицита, то есть не экономит формы и не впадаетв скупое однообразие, а, наоборот, создаёт разнообразие видов. Ведь нельзя забывать, что Дарвин был мальтузианцем, об этом он сам пишет ещё в самом начале своего «Происхождения видов». А Мальтус, к примеру, даже войну оправдывает, как способ спасения от дефицита через упразднение перенаселения. Философия Ницше – это даже не столько антидарвинизм, сколько антимальтузианство. "Анти-Дарвин. – Что касается пресловутой «борьбы за существование», то она представляется мне скорее голословным утверждением, нежели чем-то доказанным. Она присутствует, но как исключение; суммарный аспект жизни –не нужда, не голод, а, напротив, богатство, изобилие, даже абсурдная расточительность, – там, где борются, борются за мощь… Не следует путать Мальтуса с природой". [Ф. Ницше, "Сумерки кумиров"].
 
В конце концов, эволюционная теория биологического разнообразия экспериментально была опровергнута, как мы показали выше в ссылке на эксперимент. Это ещё не крах теории эволюции, но точно крах мальтузианства. Дикая природа не подчиняется законам Мальтуса, и поэтому она разнообразна, а если смотреть исторически, то мы увидим ещё тысячи и тысячи видов, которые существовали раньше, но вымерли, и, возможно, тысячи ещё возникнут в будущем. По Ницше биологическое разнообразие объясняется совершенно просто – случайной рекомбинацией генов. Что-то похожее говорит и теория генетического дрейфа, но дальше она приходит к концепции бутылочного горлышка, то есть, когда большинство особей с вредными или просто бесполезными мутациями погибают в силу меняющихся условий среды, и выживают опять лишь самые адаптированные к дефициту. Это немного отличается от классического дарвинизма. У Дарвина дефицитность среды – это просто догма, как у священника Мальтуса. Бутылочное горлышко пытается дать объяснение: «откуда берётся этот дефицит?» и отвечает: «Потому что среда меняется: пастбища истощаются, временами случаются неурожаи, климатические катастрофы, и тогда выживают только те особи, у которых нет лишних мутаций, нет всякого генетического хлама, а только то, что нужно для выживания». Выглядит логично, в походе дальше пройдёт тот, кто меньше тащит за собой всякого хлама, кто берёт с собой только еду, воду и прочие необходимые для элементарного выживания вещи, а всё остальное бросает, как балласт.  
 
Так откуда же всё-таки берётся такое разнообразие биологических видов? И пока эволюционисты пытаются придумать новую, ещё более вычурную теорию, Ницше, как Коперник, уже давно прошёл прямым путём и утверждал, что такое биологическое разнообразие видов – это есть неотъемлемое свойство жизни. Есть генетический дрейф, но роль бутылочного горлышка слишком преувеличена, поскольку многие случайные мутации, которые являются балластом для выживания, между тем могут оказаться полезны. Дело в том, что эти «лишние» мутации не висят мёртвым грузом, и, будучи бесполезны для адаптации ко внешней среде, они всегда служат для адаптации внешней среды, её видоизменения и приспособления для нужд жизни. Эти мутации современный биолог А. Захави называет мутациями гандикапа. Пчёлы всегда производят больше мёда, чем им нужно для выживания. Если бы они этого не делали, пчеловодство было бы невозможно. Но ведь не ради пчеловодов пчёлы создают такой избыток. Дикие коровы дают избыточное количество молока, дикие овцы дают избыточное число шерсти. Вся эта избыточность бесполезна, а то и вредна для адаптации ко внешней среде, но она необратимо изменяет саму эту внешнюю среду. Можно было бы сказать, что виды адаптируют среду для улучшения условий своего выживания.Иногда это так, но далеко не всегда. А.Захави хорошо доказывает, что мутации гандикапа могут быть вредны для выживания, как в случаях с хвостом павлина или рогами оленя.
 
Нельзя забывать, что жизнь – это белковые тела, и когда мы говорим о сущности жизни, мы не можем не говорить о свойствах белков. Меж тем, главная функция белков заключается в катализации, в закваске. Спрашивать, ради какой выгоды белок совершает закваску – так же глупо, как спрашивать: какая выгода кислороду вступать в реакцию с водородом и создавать при этом воду? Просто таковы физические и химические свойства этих веществ. Химические свойства катализатора – вступать в химическую реакцию, но самому не расходоваться в ней.  Например, ион йода выступает катализатором в реакции разложении перекиси водорода. Это значит, что в начале химической реакции и в её конце мы получим одинаковое количество йода, но в начале химической реакции мы имеем перекись водорода, а в её конце воду и кислород. То есть йод в этой реакции проявляет активность, но сохраняет свою инертность. Йод ничего не приобретает и ничего не теряет в этой реакции. Белок – это такой же катализатор. Конечно, помимо белков в составе организма есть ещё ДНК – молекула, которая стремится к сохранению информации и в конечном итоге к самосохранению организма. Поэтому, с точки зрения организма каталитические свойства белка могут быть даже вредными для выживания. Например, с точки зрения пчелы избыточное выделение мёда – это щедрость, даже расточительство, с точки зрения белка это лишь катализ. В конечном итоге белки даже вступают в борьбу со своим организмом, производят катализ собственного тела, что в конечном итоге приводит к смерти. Каждая новая мутация ДНК, направленная на выживание, приводит к усилению каталитической способности белков, в итоге получается, что чем больше организм или вид стремится к самосохранению, тем больше риска и щедрости он должен проявлять. Белок вступает в реакцию и с окружающей средой, приводя к разложению и восстановлению некоторых химических структур. Это лишь свойство катализа, а не стремление к доминированию. Из этого катализа может извлекаться польза для организма, когда организм использует эти вещества в качестве пищи или для другой выгоды, а может и не извлекаться никакой выгоды. Среда, меж тем, всё равно будет адаптироваться под живой организм, поскольку белки будут разлагать эту среду и вместе с тем создавать нечто новое, что само по себе без белков бы не возникло. Как, например, пчелиный мёд. Но организм вовсе не обязательно является выгодополучателем от такой закваски, нередко наоборот, он смотрит на это, как на бессмысленное расточительство, с которым он ничего не может поделать и вынужден мириться. И вот здесь уже может появиться адаптация – где организм пытается адаптироваться под собственную белковую структуру, чтобы не погибнуть слишком рано. Те организмы и виды, которым это не удаётся – в конечном счёте погибают и вымирают. То есть не самые неприспособленные к дефициту, а самые неприспособленные к собственному расточительству. «372. Поскольку всякий инстинкт неразумен, "полезность" для него не имеет значения. Всякий инстинкт, действуя, жертвует силой и другими инстинктами; в конце концов его тормозят, иначе он разрушил бы все своим расточительством. Итак, "неэгоистическое", жертвенное, неразумное не представляет собой ничего особенного - оно общее у всех инстинктов, они не думают о пользе целого ego (потому что вообще не думают!), они действуют "против нашей пользы", против ego, а часто и за ego - в обоих случаях невинно!» [Ф. Ницше, "Воля к мощи".]
 
Этим же объясняется стремление к биологическому разнообразию и невозможность доминирования какого-либо одного вида. Даже человек не в силах приручить всех живых существ. В соревновании в щедрости невозможно доминирование. А подобная адаптация среды случайными мутациями и белковыми соединениями, как мы говорили, может рассматриваться организмом, как щедрость, доходящая порой до расточительства. Дарящая добродетель во плоти. В соревновании в щедрости слишком многое решает жребий, случайный подбор генов, ДНК-рандом, а там, где высока роль жребия – доминирование невозможно. Это, например, отличительная черта дуэлей, которые в идеале представлялись, как форма жребия. Образцовая дуэль – это русская рулетка. Но до такой дуэли могут быть допущены люди лишь кристальной чистоты, которые даже не знают слова «зависть», а это представить довольно сложно. Тем не менее, на дуэли совершается насилие, но оно не приводит к доминированию. Как следствие этого – плюрализм, даже там, где нет намёка на демократию.
 
Итак, что делает Ницше? Он, по сути, делает в биологии тоже самое, что сделал Эйнштейн в физике. Учёные никак не могли объяснить тот факт, что скорость света в вакууме – постоянная величина, а эксперименты настойчиво доказывали, что это так. Эйнштейн даже не пытается это как-то объяснить, вместо этого он провозглашает это в качестве постулата: скорость света в вакууме постоянна. Это автоматом приводит к отмиранию теории эфира. Ницше делает подобную догадку, единственное, что он делает её задолго до постановки эксперимента. Только в наше время был поставлен эксперимент, опровергающий все эволюционные теории биологического разнообразия. Наука снова стоит перед вопросом: в чём причина биологического разнообразия видов и почему невозможен доминирующий вид? Ницше не задаётся этим вопросом, он делает его постулатом: стремление к разнообразию и невозможность полного доминирования – это неотъемлемые свойства самой жизни. Все остальные концепции, будь то идея сверхчеловека, вечного возвращения, иерархии – могут быть поняты через эту биологическую концепцию. Так, в социальном плане у нас получается некоторое антимальтузианство. Хотя, польза войны признаётся, но польза не приобретательная, а, наоборот, расточительная, польза адаптации среды к жизни, а не жизни к среде. Война – это своего рода жребий, который перераспределяет ресурсы и их собственников, перемешивает и изменяет судьбы, свергает одни кланы и ставит на их место другие, возводит социальные лифты. Христианство во все времена осуждало войну не столько из соображений пацифизма, а потому, что смерть на войне – это смерь без покаяния. Образцовый католик умирает в старости или от болезни, но перед смертью он непременно должен пережить мучительную пытку – встречу с исповедником. Умереть без этой предсмертной пытки считалось недопустимым, поэтому христианские священники на Западе добились для себя права входить в камеры военнопленных и преступников, осужденных на смерть. Подобно какой-нибудь акуле сУолт-стрит они коллекционировали души в своей копилке, проникая в сердца сильных людей в самый тревожный для них момент, чтобы склонить эти сердца к раскаянию, они с возмутительной бестактностью нарушали одиночество человека, готовящегося встретиться со смертью. Итогом всей этой вековой бестактности и стало перенаселение, о котором говорил священник Мальтус. Почему-то он называет перенаселение естественным свойством дикой природы, но дикая природа – это всегда хищник и жертва. Перенаселение зайцев может наступить лишь тогда, когда исчезнут волки, но ведь в естественных условиях исчезновение волков, как правило, невозможно. Волки – это, конечно же, не только и не столько санитары леса, сколько орудия судьбы, осуществляющие лотерею. Любой вид подчинён этой лотерее, более того, это не угнетает жертву, поскольку жребий делает невозможной зависть. И лишь там, где исчезает эта лотерея, там и наступает перенаселение, то есть как попытка биологической жизни отречься от своих сущностных черт. Итог этого: общество равных, образованных, гуманных, но совершенно несчастных индивидов. 
 
Итак, главное заблуждение Мальтуса заключается в подмене причин и следствий. Не естественные инстинкты являются причинами перенаселения, а государство и церковь с их нравственными запретами, в первую очередь с запретами абортов и эвтаназии, с осуждением войны;во вторую очередь, когда запрещают стерилизацию, например стерилизацию алкоголиков и наркоманов. Перенаселение страшно не тем, что создаёт бедность, а тем, что в этой бедности, в тесноте и душной атмосфере мегаполиса взращивается зависть, которая становится главной причиной ненависти к жизни. Ненависть к жизни распространяется, как зараза, она передаётся через сострадание и вызывает различные формы невроза, вроде алкоголизма или социализма. Как похожи эти два явления: алкоголизм и социализм – на это мало кто обращал внимание. Но ведь социалист, также как и алкоголик страдает от жизни, ненавидит и проклинает её, мечтая о некотором светлом будущем для всех. Но также как доза алкоголя не сделает алкоголика счастливым, также и власть социалистов не сделает всех счастливыми. Население будет расти быстрее, чем строится коммунизм, и чем больше коммунисты будут добиваться равенства и гуманизма, тем больше зависти будет взращиваться в бараках и в коммунальных квартирах строителей этого светлого будущего. 
 
С другой стороны, Сократ, а вслед за ним античные стоики давно нашли простое спасение от ненависти к жизни. После того, как Сократ выпил чашу со смертельным ядом, он назвал себя исцелившимся, для него жизнь была болезнью, а смерть – лекарством. И это в корне не соответствует тому, что предлагал Мальтус. Учение Мальтуса было существенно развито в лженауке евгенике, которая стала опорой нацистского режима. Даже самые ранние формы фашизма, ещё не знающие узкого арийского расизма и геноцида евреев, тем не менее, лелеяли мечту о расе гениев, выращенных государственной машиной в строгом соответствии с наукой. На счёт Ницше тоже нередко записывают симпатии к евгенике, но, в силу всего вышесказанного становится ясно, что евгеника ему совершенно не близка, а потому совершенно не близок фашизм. Нацисты и сторонники евгеники в конце концов пришли к тому, что стали самыми ужасающими ненавистниками жизни. А те солдаты Вермахта, что не участвовали в геноциде и чаще всего даже не знали о нём, те, что продолжали любить жизнь, организовали ряд заговоров с целью ликвидировать нацистского вождя и весь репрессивный аппарат Германии. 
 
Из возражений против дарвинизма и мальтузианства напрямую вытекают и возражения Ницше против евгеники. Получается, главным условием формирования гения является способность человека покоряться жребию, року, а вовсе не государственные программы и не математические расчёты селекционеров. Конкретно, вот что пишет о гении Ницше: «Великие люди необходимы, время же их появления случайно; и причина того, что они почти всегда делаются господами над ним, кроется только в том, что они сильнее, старше, что история долго накапливала их. Между гением и его временем такое же отношение, как между сильным и слабым, а также как между старым и молодым: причем время в этом соотношении всегда гораздо моложе, слабее, незрелее, неуверенней, ребячливей». [Ф. Ницше, «Сумерки кумиров или как философствуют молотом».] Получается, невозможно научным путём вырастить гения, он всегда появляется случайно. Наука изучает вещи типичные, повторяющиеся, закономерные, гений – это явление уникальное и нетипичное. Дальше, в этом же 44-ом параграфе Ницше раскрывает и содержание понятия «гений». «В великих людях и временах заложена чрезвычайная опасность; всевозможное истощение, бесплодие следуют за ними по пятам. Великий человек – это конец; великое время, Ренессанс например, – это конец. Гений неизбежно оказывается расточителем – в творчестве, в поступках: его величие в том, что он расходует себя… Инстинкт самосохранения словно отброшен; сокрушительный натиск рвущихся наружу сил воспрещает ему всякую такую заботу и осторожность. Это называют «самопожертвованием»; восхваляют в этом его «героизм», его равнодушие к собственному благу, его преданность идее, великому делу, отечеству – а ведь всё это сплошь недоразумения… Он изливается, он льется через край, он расходует себя, он не щадит себя, – с фатальностью, роковым образом, невольно, как невольно выступает река из своих берегов». 
 
Но что делает евгеника? Она накапливает и экономит, Ницше же специальноговорит, что накапливает силы сама история, а не государство и не общество, возжелавшее вырастить гения. Евгеника учила, что можно селекционно взрастить какой-то высший тип человека. Тут своего рода логический парадокс. Если мы хотим селекционно отобрать высший тип человека, мы не можем использовать для этого идеологию, государство, евгенику. Ведь высший тип – это наиболее щедрый, а отбор его в случае евгеники и идеологии основан на бережливости, то есть на чём-то противоположном щедрости. На этом и погорели фашисты. Невозможно путём скупости создать расу сверхщедрых индивидов. Не могут в дикой природе павлины сами отобрать особей с длинным хвостом и сделать их элитой. Гандикап взращивает либо сама природа, либо какой-то другой вид, например, человек для своей пользы взращивает его в других видах животных и растений. Единственное, что может сделать вид для взращивания своего высшего типа – это создать наиболее совершенную систему социального стоицизма, то есть систему наиболее безболезненного и почётного удаления от жизни тех, кто от неё страдает и её ненавидит или может возненавидеть в дальнейшем. 
 
Типичные системы социального стоицизма мы встретим в Античности, которую нередко называют прототипом фашизма, как, впрочем, и всю прошлую историю человечества. Между тем, в Античности не знали евгеники, результат селекции был всегда сюрпризом для самих селекционеров. Главная задача древней селекции человека заключалась лишь в некоторой санитарии жизни, в очищении её от ненависти к жизни через ограничение сострадания. Древние римляне на каком-то этапе даже сделали непристойным плакать на похоронах. И это способствовало зарождению и поддержанию господства высших типов. Социальный дренаж всегда исходит из избытка, для него не существует дефицита, природа – это рог изобилия, она способна накормить голодных и воскресить умерших, поэтому нет никакого смысла ревновать, слишком беречь человеческие жизнь и имущество. Евгеника, наоборот своей предпосылкой имеет именно дефицитность, ревностность, чрезмерную бережливость имущества и жизни одних людей во вред другим. Социальный стоицизм – это антипод евгеники, следовательно, Античность – это антипод фашизма, а вовсе не его прототип.
 
Но из развенчания евгеники ещё не следует развенчание мальтузианства. В современной Европе это учение кажется даже более прочным, чем когда-либо. Растущие темпы производства, бешенные ритмы технического прогресса требуют всё более дешёвой рабочей силы. Рабочая сила дешевеет там, где на одно рабочее место претендует как можно большее число кандидатов. Чем больше численность населения, тем больше претендентов на одного рабочее место. Следовательно, перенаселение как раз делает рабочую силу дешевле и потому является ключевым фактором прогресса. Фашизм удешевлял рабочую силу граждан своих стран, отчасти насильно заставляя работать, отчасти создавая такое же перенаселение, например, через запрет абортов. Современная Европа, пока ещё осуждающая фашизм, нашла новое решение – перевозить производство в страны, где есть перенаселение, например, в Китай. Без китайской дешёвой рабочей силы невозможно европейское общество потребления. Но это не значит, что китайцев кто-то эксплуатирует, ведь их не превращают в рабов, их превращают в армию безработных. В этом нет никакого рационального расчёта, никакого злого умысла правящих классов, только христианский инстинкт ненависти к жизни, преобразившийся в незримые законы рынка труда. Вовсе не случайно европейская этика труда вырастает из христианского фундаментализма – то есть из Реформации. Христианство и модернизм – это братья-близнецы, поскольку оба стремятся к одной цели – к перенаселению. Но ведь такое устройство человек не унаследовал от природы, а создал его сам. В конце концов, в Западной Европе максимально комфортное потребление стало возможным только благодаря максимально некомфортному дарению. Бесцельное, лихорадочное соревнование в скупости, увы, даёт несравненно больше, чем соревнования в щедрости.Однако здесь мальтузианство противоречит не только принципу гандикапа, но и дарвинизму, и в целом теории эволюции. Ведь даже Дарвин, настаивая на том, что в естественной среде всё подчинено принципу адаптации к дефициту, считал, что в искусственной среде этот принцип уже не работает. Действительно, почему структура, созданная видом, должна быть для этого вида дефицитом? Муравейник не является дефицитным ресурсом для муравья, птичье гнездо не является дефицитным ресурсом для птицы. Для человека же собственная цивилизация стала дефицитным ресурсом, а город превратился в инструмент дрессировки. Но ведь это не более, чем недоразумение. Были цивилизации, совершенно не знающие такой дефицитности, были цивилизованные дикари, свободные от оков адаптизма. И будут ещё, не исключено, что мы сейчас находимся в эпицентре зарождения одной из таких цивилизаций.